_______________________

Я сидел за кухонным столом, разложив перед собой цветные карандаши, и что-то писал на листе бумаги, испытывая трепет от создания чего-то из ничего. Это был один из тех редких моментов покоя в нашем доме — таких, которые, как ты знал, долго не продлятся. Мама стояла у плиты, напевая мелодию, как будто все было в порядке, и запах ее тушеного мяса наполнял воздух.

Затем входная дверь с грохотом распахнулась. Это спокойствие? Исчезло. Мгновенно. Мой старик вернулся, и по тому, как он волочил ноги, я понял, что он напился. Снова.

Я опустил голову, молясь, чтобы он меня не заметил, но мне не настолько повезло. Он, пошатываясь, вошел в кухню, его глаза уже искали что-нибудь, на что можно было бы наброситься. Его взгляд остановился на мне, склонившейся над моим рисунком.

— Какого хрена ты творишь, парень? — прорычал он, и его голос прозвучал как раскат грома в тишине комнаты.

Я поднял глаза, моя рука, сжимавшая карандаш, дрожала.

— Я просто рисую...

— Ты теперь думаешь, что ты гребаный художник?

Я едва успел отреагировать, прежде чем он набросился на меня. Он сбил цветные карандаши со стола, и они разлетелись по комнате. Я почувствовал, как кто-то крепко схватил меня за плечо, поднимая на ноги. Я попытался пробормотать объяснение, но он не слушал. Ничего нового.

— Рисование — для слабаков, — взревел он, хватая рисунок и разрывая его пополам. — Настоящие мужчины не тратят свое время на подобную чушь. Ты хочешь быть мужчиной или маленькой сучкой?

Мама отвернулась от плиты и бросилась ко мне, пытаясь защитить.

— Оставь его в покое, Фрэнк, — взмолилась она, вставая между нами. — Он всего лишь ребенок!

Мой отец ударил ее тыльной стороной ладони по лицу, и она пошатнулась, сильно ударившись о стойку.

— Держись подальше от этого, женщина, — заорал он, прежде чем снова обратить свою ярость на меня.

— Не бей ее! — Я закричал, слова вырывались из моего горла.

Плохой ход. Это только разозлило его еще больше. Я был всего лишь ребенком, а он — монстром. Он схватил меня за рубашку, поднимая с земли.

— Ты что, мне перечишь, парень?

Его рука уже была поднята, и я вздрогнул, зная, что за этим последует. Первый удар пришелся мне в живот, раздробив ребра.

Я хватал ртом воздух, но он еще не закончил. Он швырнул меня на пол, ударив ногой по ребрам. Боль фейерверком взорвалась у меня за веками, но я попытался отползти, отчаянно пытаясь спастись, зная, что у меня нет ни единого шанса.

— Ты думаешь, что можешь бросить мне вызов? — Он усмехнулся, сильно пнув меня. — Ты всего лишь слабый, бесполезный кусок дерьма. Совсем как твоя мать.

Я едва мог дышать, боль превращала все в статику. Моя мама попыталась подползти ко мне, но он оттолкнул ее, и она упала, рыдая.

— Остановись! Пожалуйста! — закричала она, но это только подстегнуло его.

— Заткни свой чертов рот, сука! — заорал он, размахивая рукой и ударяя ее по лицу.

Он ударил ее снова, на этот раз сильнее, и я увидел, как она рухнула на пол. Я попытался встать, чтобы помочь ей, но мое тело не слушалось. Боль была слишком сильной, мои ребра словно горели.

— Ты научишься быть мужчиной, черт возьми, — выплюнул он, его слова были жестокой насмешкой над всем, что мне было дорого. — Ни один мой сын не станет гребаной феей.

Я чувствовал острую боль его ударов, когда они градом сыпались на меня, каждый из которых доказывал правду о том, что я для него никто. Просто боксерская груша. Чертовски никчемный.

Я свернулся в клубок, пытаясь защититься, но это было бесполезно. Удары продолжали поступать, каждый более жестокий, чем предыдущий. И несмотря на все это, я слышал рыдания моей мамы, умолявшей его остановиться, но это было все равно что кричать в пустоту.

В конце концов, ему, казалось, стало скучно, или, может быть, он просто выдохся. Удары замедлились, затем прекратились. Он отшатнулся, тяжело дыша, как чертово животное, которым он и был. Я лежал, все мое тело сотрясалось в агонии, тупо уставившись в потолок.

— Запомни это, парень, — прошипел он с выражением отвращения на лице. — Мужчины, черт возьми, не рисуют.

Моя мама тоже все еще лежала на земле, схватившись за бок, куда он ее толкнул. На кухне царил беспорядок — мои карандаши были разбросаны повсюду, рисунок разорван в клочья.

Он стоял над нами, дыша, как гребаный бык, его глаза были холодными и пустыми.

— Убери это дерьмо, — проворчал он ей. — И накрывай ужин на стол. Я чертовски проголодался.

Он повернулся и выбежал из кухни, оставив меня и мою маму лежать изломанной кучей на полу. Она подползла ко мне, ее лицо было в синяках и распухло, и притянула меня в свои объятия.

— Мне так жаль, малыш, — прошептала она дрожащим от слез голосом. — Мне так жаль.

Но никакое чувство вины не могло заглушить боль. И, честно говоря, хуже всего была даже не боль — это был гребаный стыд. Стыд за то, что я слишком слаб, чтобы защитить ее. Стыд за то, что позволяю этому монстру, тому, кто называл себя моим отцом, заставлять меня чувствовать себя меньшим мужчиной. Каждый гребаный день.

Стыд от осознания того, что, как бы сильно я ни старался быть сильным, этого никогда не было достаточно. Никогда, блядь, не бывает достаточно.

Мягкий, успокаивающий тон моей матери сменился грубым, повелительным тоном моего отца, создавая странную смесь, от которой у меня зазвенело в ушах. Звук нарастал, становясь все громче и громче, пока это было все, что я мог слышать.

— Мне так жаль, детка.

— Мужчины, блядь, не рисуют.

— Мне так жаль, детка.

— Мужчины, блядь, не рисуют.

Мои глаза резко открылись, и я проснулся, хватая ртом воздух, как будто тонул. Я сел, проводя рукой по волосам, чувствуя влагу на висках и дрожь в пальцах от остаточного адреналина.

Снаружи мир был тих, но в моей голове царил бунт.

Черт возьми, это никогда, блядь, не заканчивалось.

Я потер лицо, пытаясь стереть остатки кошмара, но эти воспоминания — они застряли. Они цеплялись за меня, как похмелье, от которого невозможно избавиться.

Мужчины, блядь, не рисуют.

Образы той гребаной кухни, ярости моего старика, маминых слез каким-то образом засели у меня в голове, даже спустя столько лет — все это было слишком, блядь, живым, слишком, блядь, реальным.

После той ночи я больше никогда не рисовал. Я выбросил свои карандаши в мусорное ведро, вопреки всякой надежде, что, может быть, если я перестану рисовать, мой старик, блядь, тоже перестанет. Но сюрприз, сюрприз, ни хрена никогда не получалось.

Что бы я ни делал, как бы сильно ни старался, этот ублюдок просто продолжал приближаться. Рисовал я или нет, но всегда находил повод выместить свой гнев на мне и маме.

Она пыталась защитить меня, оградить от его гнева, но, в конце концов, она больше не могла этого выносить. Вскоре после этого она собрала свои вещи и вышла за дверь, оставив меня наедине с этим монстром. Я смотрел ей вслед, слишком ошеломленный и сломленный, чтобы даже попросить ее остаться. Перед уходом она пообещала мне вернуться, поклялась, что выберется и найдет способ вытащить и меня тоже. Сказала, что ей нужно сначала сбежать, чтобы она могла по-настоящему сразиться с ним, что она вернется за мной, как только будет в безопасности. Я хотел ей верить. Я цеплялся за это, надеясь, что это означает, что я не останусь с ним навсегда.

Но побои с ее уходом? Они стали еще сильнее. Неконтролируемые. Больше нет буфера. Больше нет защиты. Каждый гребаный день превратился в игру на выживание. Это был я против него, и большую часть дней я едва держал голову над водой.

Итак, я похоронил себя в единственном, что у меня осталось: в своем гневе. Я научился скрывать свою боль, надеясь, что если я буду игнорировать ее достаточно долго, она просто исчезнет. Не было места слабости, не было времени на жалость к себе. Я должен был быть сильным, должен был терпеть. Потому что больше некому было защитить меня.

Я вытащил свою задницу из кровати, натянул снаряжение, зашнуровал ботинки, застегнул жилет — проделывая все движения, как чертов робот. Сегодня был тренировочный день, и мне нужно было отвлечься. Мне нужно было что-то, чтобы мой мозг не разрывался на части.

Когда я добрался до тренировочной площадки, установка была чертовски очевидной — двенадцать бочек, каждая до краев наполнена водой. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что нас ждет сегодня. Рейвен стояла во весь рост, выкрикивая приказы, как будто руководила гребаным учебным лагерем.

— Сегодняшнее упражнение направлено на контроль дыхания и выносливость под водой, — крикнула она, хрустнув костяшками пальцев и подойдя ближе к бочкам. — Мы будем практиковать статическое апноэ — задерживать дыхание под водой как можно дольше. Раздвиньте свои границы. Узнайте, из чего вы сделаны.

Я чувствовал напряжение в воздухе, нервную энергию, исходящую от медицинского персонала. Хорошо. Им нужно было чувствовать себя некомфортно. Комфорт порождает слабость, а в нашей работе слабость убивает.

Рейвен заметила меня и, конечно же, не стала терять времени даром.

— Поскольку лейтенант решил почтить нас своим присутствием, — сказала она с ухмылкой, — как насчет того, чтобы он устроил нам небольшую демонстрацию?

Я стиснул зубы, не особенно стремясь быть в центре внимания. Я пришел сюда не для того, чтобы устраивать гребаное шоу. Возможно, мне и хотелось послать ее на хуй, но я не собирался отступать перед вызовом.

Рейвен жестом пригласила меня выйти вперед, и я кивнул ей, закатывая рукава и подходя к одной из бочек.

Я глубоко вздохнул, на мгновение встретившись с ней взглядом, прежде чем погрузить голову в воду. Я закрыл глаза, отгораживаясь от окружающего мира, и сосредоточился на задержке дыхания. Теперь были только я и вода.

Прошла минута, затем две. Мои легкие адски горели, тело отчаянно нуждалось в воздухе, пока я боролся, бросая вызов естественным инстинктам своего тела.

Три минуты. Давление стало невыносимым, тиски сжимали мою грудь все туже и туже. Но я не сдавался.

Мои мысли вернулись к тому дерьмовому шоу, которое я называл тренировками в детстве, когда руки моего старика сжимали мое горло, как гребаное железо, пока я не подумал, что мои легкие разорвутся. Я очень быстро научился задерживать дыхание, замедлять сердцебиение, экономить каждый глоток кислорода, просто чтобы не потерять сознание в его объятиях.

И если я смог пережить этого ублюдка, я смогу пережить все, что угодно.

Все сводилось к диафрагмальному дыханию — никакого этого мелкого, бесполезного дерьма. Ты должен копать глубже, использовать мышцы живота и сосредоточиться.

Внутрь, наружу. Внутрь, наружу.

Чертовски контролируемый. Я представил, как воздух попадает в мои легкие, расширяя грудную клетку с каждым вдохом, и я приказал своему телу расслабиться и заставил себя сохранять спокойствие. Никакой паники. Просто выживаю.

На четырехминутной отметке мое зрение начало сужаться, поползли черные точки, но к черту это — я не собирался сдаваться. Я держался еще несколько секунд, заставляя себя, просто чтобы доказать, что это все еще у меня есть.

Через четыре минуты двадцать секунд я, наконец, поднялся, задыхаясь, как ублюдок, в то время как остальная часть группы ликовала, как будто они только что стали свидетелями какого-то чуда. Кучка дилетантов.

Ухмылка Рейвен определенно приводила в бешенство, когда она неторопливо подошла, явно наслаждаясь маленьким представлением, которое я устроил.

— Черт возьми, Бродяга, м начала она, и ее голос перекрыл плеск воды. — Впечатляет. Большинство людей выбыли бы задолго до четырехминутной отметки.

Я проигнорировал ее дурацкую похвалу, сосредоточившись вместо этого на бешеном стуке своего сердца и жжении в легких. Я сделал это не ради ее одобрения — я сделал это, чтобы доказать самому себе, что все еще могу выйти за свои пределы.

Рейвен продолжила, объясняя техники, которые я использовал — замедление сердечного ритма, пребывание в расслабленном состоянии, сосредоточение разума, — но мой разум уже отключился, сканируя толпу, пока мои глаза не остановились на Рыжей.

Черт, она выглядела напуганной. Я знал, что означал этот взгляд. Вода выводила ее из себя, по-настоящему. Это было нетрудно не заметить — то, как она напряглась, ее глаза метались по сторонам, как будто она уже тонула в своих мыслях.

Она поймала мой взгляд, и я кивнул ей, мол, ты справишься. Ты сильнее своих дерьмовых страхов. Черт возьми, у всех нас были свои демоны. Так получилось, что у нее была вода. Я мог понять это дерьмо. Я переживал и похуже.

Я сделал шаг назад, сливаясь с фоном, пока Рейвен продолжала свою речь.

— Ладно, все, приготовьтесь!

Толпа зашевелилась, по ней пробежала нервная волна. Мои глаза снова покраснели. Она боролась, но я знал, что она справится. В конце концов, нам всем пришлось столкнуться лицом к лицу со своим дерьмом, и сегодня был ее день, чтобы это пережить.

Тренировка началась в буквальном смысле со всплеска эмоций. Было трогательно наблюдать, как они барахтались, едва продержавшись несколько секунд, прежде чем вынырнуть обратно на поверхность, задыхаясь, как будто только что прошли через ад. Большинство из них понятия не имели, во что они ввязались. Но Рейвен? Ей было наплевать. Она расхаживала вдоль бочек, крича на них, как чертов инструктор по строевой подготовке из ада.

— Ты думаешь, талибы будут ждать, пока ты отдышишься?! — заорала она на особенно тощего парня, который выглядел так, словно мог упасть в обморок в любой момент.

Хорошо. Они нуждались в этом. Им чертовски нужно было стать жестче, если они собирались быть полезными в реальных боевых ситуациях.

Мой взгляд скользнул по тренировочной площадке, снова остановившись на Рыжей, и, черт возьми, она была в ужасной форме. Ее руки так крепко сжимали край бочки, как будто это было единственное, что удерживало ее от гребаного утопления. Это были не просто нервы — она разваливалась на части.

— Конский хвост! — Я услышал, как Рейвен обрушила свою ярость на Рыжую. — Какого черта ты ждешь? Ныряй!

Рыжая теряла самообладание, учащенно дыша, как будто вот-вот упадет в обморок. Но через секунду она сделала глубокий вдох и сунула голову под воду.

Я наблюдал, как она борется, затаив дыхание, зная, что она уже перешла черту. Секунды тикали, ощущаясь как гребаные часы.

Когда она, наконец, попыталась вынырнуть, чтобы глотнуть воздуха, Рейвен была прямо там, опуская голову вниз, как какая-то ненормальная садистка. Прежде чем я успел подумать, я пошевелился. Сработал инстинкт.

Я рванулся вперед, схватил Рейвен оттолкнул ее от Рыжей с силой, которая удивила даже меня.

— Что, черт возьми, с тобой не так? — Крикнул я, толкая ее достаточно сильно, чтобы она отшатнулась.

Рыжая вынырнула на поверхность, задыхаясь и кашляя, вода стекала с ее лица, как будто она чуть не утонула. Она пыталась отдышаться, все еще пребывая в панике, и я придвинулся к ней, положив руку ей на спину, пытаясь поддержать ее так, чтобы это не было слишком заметно. Ее глаза были дикими, но она дышала. Едва, но дышала.

Слава Богу.

Рейвен выпрямилась, глядя на меня так, словно хотела убить. Но мне было насрать. Мое внимание было приковано к Рыжей, которая все еще сидела согнувшись, отхаркивая воду, как будто только что восстала из мертвых.

— Я учу ее выживать, лейтенант, — с негодованием произнесла она. — Иногда выжить означает выйти за свои пределы, даже если это причиняет боль.

Я бросил на нее убийственный взгляд.

— Выйти, а не утопить, маньячка! — Заорал я в ответ, все еще кипя от злости.

— Ей нужно научиться... — начала она, но я перебил ее.

— Чему научиться? Как быть утопленной сержантом-психопатом по строевой подготовке? — Я зарычал, подходя к ней ближе. — Ты могла убить ее!

Все вокруг затихло. Медики и стажеры смотрели на происходящее широко раскрытыми глазами. Никто не двигался, никто не произносил ни слова.

Рыжая все еще кашляла, и я снова обратил свое внимание на нее, мой гнев не угасал, но смещал фокус.

— Ты в порядке? — Спросил я, заставляя себя смягчить свой вопрос.

Она слабо кивнула, хотя все еще пыталась отдышаться.

— Да, я... Я в порядке, — прохрипела она между приступами кашля.

Да, точно. Прекрасно, моя задница. Но она была жесткой. Жестче, чем многие думали о ней.

— Тренировка окончена, — объявил я достаточно громко, чтобы все услышали, и мне было наплевать на авторитет Рейвен. — У кого есть проблемы с этим, они могут обсудить их со мной.

Я выпрямился перед ней, готовый сбить с ног, если она посмеет ослушаться моих приказов.

— И если ты еще раз выкинешь это дерьмо, — предупредил я ее убийственно спокойным голосом, — у нас будут серьезные гребаные проблемы.

Безопасность Рыжей не подлежала обсуждению.

Рейвен усмехнулась, ее пристальный взгляд внимательно изучал меня, как будто она пыталась понять, в чем, черт возьми, заключалось мое дело, но она ни хрена не сказала. В ее глазах промелькнуло что-то — возможно, подозрение, — прежде чем она натянула на лицо маску безразличия.

— Да, сэр, — сдалась она, выглядя так, словно хотела сказать что-то еще, что-то язвительное. — Но не подрывайте мои позиции снова, лейтенант.

— Тогда не давай мне повода для этого, — огрызнулся я в ответ, не сводя с нее глаз.

Она хотела возразить, но один взгляд на мое лицо, должно быть, сказал ей, что это была плохая идея. Она просто натянуто кивнула, ее губы сжались в тонкую сердитую линию.

Я посмотрел на нее в последний раз, прежде чем снова переключить свое внимание на Рыжую, предлагая руку, чтобы помочь ей подняться.

— Давай заберем тебя отсюда, — сказал я ей, обнимая за плечи.

Нам удалось сделать три шага — всего три гребаных шага, — когда начались крики.

— Нам нужны все медики, немедленно!

Казалось, что нечестивым нет покоя.