_______________________

Я проснулся как в тумане, дезориентированный и хватающий ртом воздух. Мои глаза распахнулись, когда я почувствовал, как рука отца крепко обхватила мою шею, лишая меня жизни.

Я пытался сопротивляться, но это было бесполезно — мой отец был слишком силен.

Этот парень был ростом шесть футов два дюйма, 250 фунтов сплошных мышц, и он был взбешен. Действительно взбешен. Типа, он-только-что-узнал-что-его-жена-ему-изменяет.

И он смотрел прямо на меня своими холодными, мертвыми глазами, как будто собирался оторвать мне гребаную голову.

— Проснись, маленький кусок дерьма! — заорал он на меня, с его губ слетела слюна. — Вот так создается настоящий мужчина!

Черт, только не снова.

Мое горло словно горело, все тело тряслось. Я посмотрел на него, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы:

— Ты психопат. Ты думаешь, что если меня придушить, я стану мужчиной? Ты бредишь.

Он просто рассмеялся — искаженный, уродливый звук, от которого у меня по спине пробежали мурашки.

— Это мы еще посмотрим, парень.

Я почувствовал, как его слюна попала мне на лицо, когда он наклонился ближе, от него несло алкоголем, а в глазах светилось какое-то извращенное чувство гордости.

Я слышал, как он бормотал себе под нос, что я позорю имя семьи и что ему нужно сделать меня жестче.

Чем больше я сопротивлялся, тем крепче становилась его хватка. Мое зрение начало затуманиваться, когда я почувствовал, что запас воздуха уменьшается.

Я попытался закричать, но мой голос застрял у меня в горле, как куча пропитанных мочой тряпок. Я чувствовал, что грядут побои — еще один урок того, как быть мужчиной, согласно извращенным мозгам моего старика.

Мое сопротивление, казалось, только забавляло его, его хватка усилилась еще сильнее, перекрывая мне доступ воздуха.

— Если ты заплачешь, я надеру тебе задницу еще сильнее, — выплюнул он дрожащим от ярости голосом.

Я вцепился в его руку, пытаясь оторвать ее от своего горла, но этот ублюдок был сильнее меня. Он швырнул меня к стене с силой, от которой задрожали мои кости и вышибло дыхание из легких.

— Ты должен научиться принимать это как мужчина, — сказал он между вздохами, как будто делал мне одолжение.

Это была его идея закалить меня? Душить, пока я не потеряю сознание? Этот ублюдок был в бреду, если думал, что это дерьмо закаляет характер. Все, что это сделало, — превратило меня в ходячую бомбу замедленного действия.

Я был ошеломлен, мое тело врезалось в стену и заскользило по ней вниз, пока я спиной не ударился об пол.

— Ты всего лишь жалкий, слабый маленький ублюдок, — закричал он, его слова ранили глубже, чем любой удар, который он мог нанести.

Я пытался проявить себя, показать ему, что я не такой никчемный мешок дерьма, каким он меня считал. Я доводил себя до предела, пытаясь преуспеть во всем, что делал, но этого никогда не было достаточно.

Он винил меня в том, что моя мать ушла, во всем, что пошло не так в его жизни, и старался напоминать мне об этом каждый день. Он называл меня каждым именем в книге, ругая за мои предполагаемые слабости, за то, что я не соответствовал его ожиданиям. Каждое гребаное оскорбление, каждое унизительное слово укрепляли идею о том, что я всего лишь никчемный неудачник. Уязвимость ассоциировалась у меня с тем беспомощным подростком, которым я когда-то был, с тем, кто не мог защитить себя, кто не мог противостоять жестокому обращению.

Я бы принял удары, побои, потому что они были ничем по сравнению с тем ущербом, который причинили его слова. Синяки? Они сойдут. Но то дерьмо, которое он мне наговорил? Это осталось. Оно застряло во мне, спрятанное глубоко, гарантируя, что я никогда не забуду, каким никчемным я был в его глазах.

Я посмотрел отцу прямо в глаза, с моей разбитой губы капала кровь, на лице образовались синяки, и я ухмыльнулся.

— Это все, на что ты способен, старина? — Прохрипел я, все еще пытаясь отдышаться.

Черт, я не мог дышать.

— Ты, маленький засранец, — прорычал он. — Ты понятия не имеешь, с чем связался.

Мое зрение затуманилось, когда руки отца сомкнулись на моем горле, выдавливая воздух из моих легких. Его пальцы впились в мою плоть, оставляя красные следы на коже. Я попытался хватануть ртом воздух, как умирающая рыба, но все, что у меня получилось, — это слабый, сдавленный звук.

— Прекрати сопротивляться, ты, чертова киска! — заорал он, еще сильнее сжимая хватку.

У меня кружилась голова, и я чувствовал, что мир начинает исчезать. Но мне было насрать. Я всегда знал, что был занозой в его боку, но до сих пор не осознавал, насколько сильно раздражаю его.

Я не мог не ухмыльнуться, как идиот, зная, что проник ему под кожу и нажал на кнопки.

Каким-то образом я высвободил одну руку и потянулся к его лицу, царапая когтями, как бешеная собака, но ублюдок был чертовски силен. Мои ногти едва оцарапали его, прежде чем он снова опустил мою руку, прижимая меня к земле, как слабый кусок дерьма, которым он всегда меня называл.

Его хватка усилилась. Я почувствовал, как у меня перехватило горло, как будто трахея сдавилась под давлением. Мои легкие кричали, отчаянно нуждаясь в воздухе, но это, блядь, не имело значения. Все мое тело начало обмякать, руки отяжелели, как мертвый груз. Я ничего не слышал, кроме слабого звона в ушах.

Я покончил с этим дерьмом. Он мог по-своему «по-мужски» обращаться со мной, но я не собирался облегчать ему задачу.

Я наслаждался ощущением, что вывожу его из себя и заставляю сойти с ума. Это был единственный способ отомстить ему за все те разы, когда он причинял мне боль.

И это стоило каждой гребаной секунды.

К черту моего старика и его извращенные представления о мужественности.

Это было не в первый раз, и я знал, что не в последний. Но каждый раз, когда он пытался сбить меня с ног, я клялся, что однажды навсегда выберусь из этой чертовой дыры. Я бы показал ему, что такое настоящий мужчина, даже если бы это было последнее, что я сделал.

Затем весь мой мир сузился до жгучей боли в горле, пока, наконец, не погрузился во тьму.

— Бродяга...

Я услышал слабый голос, едва слышный шепот, дразнящий меня из глубин бездны.

Воспоминание, чувство, гребаный кошмар.

Я напряг слух, пытаясь расслышать сквозь звук собственного прерывистого дыхания, но все, что я мог почувствовать, это удушающую хватку руки моего отца на моей шее, повергающую меня в слепую панику.

— Бродяга, я не могу дышать...

А потом эта гребаная боль. Она началась в моей груди, острая, колющая агония, которая распространилась по моим конечностям. Я чувствовал, что меня разрывают на части изнутри, как будто из меня вырывают кишки и скармливают мне по кускам.

Мне хотелось закричать, позвать на помощь, но я не мог. Я не мог дышать, не мог двигаться, не мог делать ничего, кроме как чувствовать боль.

Я резко открыл глаза, туман рассеялся, оставив меня дезориентированным и покрытым холодным потом. Комната была погружена в темноту, и мое сердце бешено колотилось в груди, пока я пытался разобраться в окружающем мире.

Черт, на чем я остановился?

Я потер глаза, пытаясь сосредоточиться. Моя голова раскалывалась с удвоенной силой, как будто по ней били ломом, пульсируя с каждым ударом моего сердца. Я застонал, пытаясь собрать воедино то, что, черт возьми, только что произошло.

И тут я увидел ее.

Рыжая выглядела так, словно увидела гребаного Мрачного Жнеца, ее тело напряглось от страха. У меня перехватило дыхание, когда я увидел красные отметины на ее шее. Они были темными и воспаленными, выделяясь на ее бледной коже, как неоновая вывеска.

Я душил ее во сне.

Я с трудом поднялся на ноги, мои ноги подкашивались подо мной, и, спотыкаясь, направился к ней.

— Рыжая, блядь, — прохрипел я, мой разум все еще был затуманен кошмаром. — Я... мне чертовски жаль. Я не хотел...

Но слова казались пустыми, неубедительными, потому что действия говорили громче извинений.

И мои действия кричали о чудовищности.

Должно быть, я напугал ее до смерти.

Рыжая отпрянула от меня, в ее глазах был неподдельный страх.

— Не прикасайся ко мне! — прошипела она, потирая шею.

Мое сердце ушло в пятки.

Она отодвинулась от меня так быстро, как только могла, ее тело прижалось к стене, как будто она пыталась раствориться в ней. Ее глаза были широко раскрыты от ужаса, дыхание учащенным и неглубоким.

— Извини, — сказал я, делая шаг назад, чувствуя себя последним куском дерьма на земле.

Осознание того, что я натворил, обрушилось на меня, как разъяренный бык, ударив в грудь с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я никогда не хотел этого, но это не имело значения. Ущерб был нанесен, и я превратился именно в то, что ненавидел больше всего. Я был ничем не лучше своего старика.

Совсем как он. Гребаный монстр.

Рыжая глубоко вздохнула, ее грудь вздымалась так, словно она только что пробежала милю. Она отодвинулась еще дальше, бросив взгляд на дверь, как будто не могла находиться рядом со мной.

— Скажи что-нибудь. Что угодно, — взмолился я напряженным голосом, мое лицо вытянулось, пока я ждал ее ответа.

Но ее разум, казалось, был за миллион миль отсюда, за целый мир, за гребаную вселенную.

— Что ты хочешь, чтобы я сказала? — спросила она тихим, дрожащим голосом.

— Мне нужно знать, что с тобой все в порядке, — ответил я, окидывая ее взглядом в поисках любых признаков повреждений, которые я мог причинить. — Что я не причинил тебе слишком большой боли.

Я взглянул на нее, на ее тело, одетое только в мою футболку, и, черт возьми, она выглядела чертовски сексуально. То, как ее тело реагировало на мое, то, как она дрожала от удовольствия, было чертовски невероятно.

Я все еще чувствовал ее запах на себе.

Но теперь то же самое тело дрожало совсем по другой причине, и все это было из-за меня. Я видел страх в ее глазах, то, как она смотрела на дверь, как будто это было ее единственное спасение.

Трахни меня. Я ненавидел себя за это.

— Я не пострадала, — сказала она, указывая на разбитые останки на полу, — потому что я ударила тебя лампой.

В голове у меня стучало, как в барабане, и я чувствовал, как теплая липкая жидкость стекает по виску. Я посмотрел вниз и встретился взглядом с зазубренными осколками лампы, мой разум, наконец, собрал все это воедино — вот откуда исходила моя боль.

Ну, блядь, лампе досталось за компанию.

— Бродяга, тебе нужна помощь, — заявила Рыжая, как будто читала по сценарию. — Это ненормально.

Я не хотел этого слышать. Я был зол и смущен. Она просто смотрела на меня полными жалости глазами, как будто я был каким-то благотворителем, и я не мог этого вынести.

О, черт возьми, нет, милая. Мы не будем этого делать.

Я чувствовал себя слабым. Я чувствовал себя беззащитным. И я ненавидел это.

Я бросился к бару со спиртным, рывком распахнул дверцу и схватил бутылку виски. Я налил себе полный стакан, наплевав, что часть выплеснулась через край и запачкала стойку.

— Я недостаточно пьян для этого дерьма, — сказал я, делая глоток.

— Это ведь не в первый раз, не так ли? — Позади меня раздался голос Рыжей. — Когда это началось?

Я развернулся к ней лицом, мои пальцы крепче сжали бокал.

— Когда что началось? Мое пьянство? Или мое нежелание слушать твое чертово нытье? — Я выплюнул.

— Я просто пытаюсь помочь, — мягко сказала она, дотрагиваясь до моей руки.

Я отпрянул, не позволяя ей приблизиться. Я ни за что на свете не позволю ей увидеть беспорядок внутри меня. Черт, я даже не мог смотреть на нее.

Итак, я вернулся к бару, налил себе еще стакан виски и выпил его залпом, чувствуя, как тепло разливается по моему телу, как уютное одеяло.

Я знал, что веду себя как мудак, но ничего не мог с собой поделать. Я был зол и сбит с толку, и я не знал, что делать.

— У меня все под контролем, — усмехнулся я, вытирая рот тыльной стороной ладони.

Да, точно.

Рыжая покачала головой. Она стояла и смотрела на меня, словно ожидая, что я сломаюсь.

— Ты никого не обманешь, Бродяга, — взмолилась она, ее голос действовал мне на нервы. — Даже себя.

Я усмехнулся, издав короткий смешок носом, как какой-нибудь больной бык. То, как она это сказала, как будто я был каким-то жалким неудачником, который не мог разобраться во всем самостоятельно, заставило мою кровь закипеть быстрее, чем разъяренную гремучую змею.

— Мы что, на гребаном сеансе психотерапии?

Рыжая бросила на меня взгляд, который расплавил бы сталь.

— Ты не можешь просто пропить свои проблемы, — сказала она с ненужным беспокойством, как будто я попросил ее внести свой чертов вклад.

Но этого не было.

— Есть способы получше справляться со своим дерьмом, чем напиваться каждую ночь, — продолжила она, указывая на мой пустой стакан.

Виски начинало делать свое дело, и я решил оставить все как есть.

— И что бы вы посоветовали, док? — Я ответил, не чувствуя необходимости смягчать слова. — Может быть, глотнешь еще ксанакса, который ты проглатываешь, как гребаный кегельбан? Бьюсь об заклад, это твое решение всех проблем.

Она секунду смотрела на меня, ее глаза сузились, как будто она пыталась собрать Кубик Рубик. Однако через несколько секунд до нее, казалось, дошло, и она вздохнула, покачав головой и пытаясь сохранить невозмутимость.

— Ты бесчувственный мудак, — выпалила она в ответ, как будто это было сенсацией.

Честно говоря, я не спрашивал ее гребаного мнения.

Но каждый раз, когда она смотрела на меня своими большими, грустными зелеными глазами, я испытывал странное ощущение в груди. Это было похоже на то, как мое сердце расширялось, пытаясь вырваться на свободу из клетки, которую я построил вокруг него.

И это напугало меня до чертиков, потому что я знал, на что способны чувства.

Я ни черта не хотел чувствовать. Чувства были для слабохарактерных сучек, которые не могли справиться со своим дерьмом. Чувства были тем, из-за чего меня избивали до полусмерти в детстве, когда мой старик просто терял самообладание и сходил с ума из-за меня.

Я на собственном горьком опыте убедился, что чувства — признак слабости. Они делают тебя уязвимым, открытым для нападения со стороны любого, кто хочет воспользоваться тобой.

И если я впущу Рыжую, если позволю ей подобраться ближе, все будет кончено. Я буду слабым, беззащитным, и мой отец победит.

От этой мысли у меня в животе возникло ощущение, что он полон бритвенных лезвий.

Я не мог этого допустить.

Я со стуком поставил свой стакан на стойку, осколки стекла рассыпались по полу, словно выполняя тайный ритуал. Это был мой бой, и я собирался вести его на своих условиях.

— Ты права, Рыжая, — мой голос сорвался на крик, вены на моей шее запульсировали от разочарования. — Я мудак, но, по крайней мере, я не лицемер.

Она вздрогнула, как будто я ударил ее по лицу. Она ткнула в меня пальцем, ее лицо покраснело. Но мне было насрать. У меня было достаточно проблем и без того, чтобы разбираться с ее гребаной мелодрамой о моем механизме совладания.

— Я пытаюсь тебе помочь, но ты слишком упрям, чтобы понять это!

Я поклялся себе, что никогда не стану тем жалким, боязливым мальчишкой, каким меня изобразил отец. Итак, я ожесточился, стал хладнокровным ублюдком, неспособным чувствовать ничего, кроме ненависти и гнева.

Но Рыжая была прямо там, ее зеленые глаза сверкали от того, что, черт возьми, она чувствовала. И я мог видеть это, ощущать это, как маяк в мертвой черной яме, которая была моим сердцем.

Не сегодня, демоны.

— Ты всегда пытаешься спасти всех, но ты не можешь спасти даже себя, — выплюнул я в нее, мой голос дрожал от гнева. — Может быть, если бы ты вытащила голову из своей задницы и перестала судить всех остальных, ты бы поняла, что ты, блядь, не спаситель мира.

Ее глаза расширились от шока, и я понял, что задел за живое. Хорошо. Я хотел, чтобы она почувствовала хотя бы часть того, через что я проходил.

Я видел осуждение в каждом ее взгляде. Она посмотрела вниз на мой беспорядок, на осколки от разбитого мной стакана, ее губы сжались в тонкую линию.

— По крайней мере, я прилагаю усилия, чтобы быть порядочным человеком и проявлять хоть какое-то сочувствие. Ты даже этого не можешь сделать.

Черт. Она поймала меня там.

— Ну, милая, ты не моя девушка, так что оставь свое сочувствие и непрошеные советы при себе, — я выплюнул эти слова, и отвращение окрасило каждый слог. — Я не нуждаюсь в твоей жалости, и уж точно, черт возьми, не нуждаюсь в твоей заботе.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, глаза Рыжей наполнились слезами. Она выглядела обиженной, и на секунду я почувствовал вину за то, что был таким мудаком.

— Я рада, что я не твоя девушка, — крикнула она так, что у меня зазвенело в ушах, — потому что ты ужасный человек, и ты испортишь жизнь только тому, кто действительно заботится о тебе.

Ой, это задело.

Мой смех перешел в рычание. И вот мы здесь, спорим о том, кто более облажался. Ни за что на свете я не позволю ей оставить последнее слово.

— Выпьем за это.

Я услышал ее вздох, но не обернулся. Не хотел видеть разочарование в ее глазах. Не хотел видеть, что она думает обо мне хуже. Я просто хотел, чтобы она ушла.

Рыжая попала в круговорот моего дерьма — моя жертва и моя спасительница. Я был заряженным пистолетом, а она продолжала нажимать на курок, надеясь на другой исход. Но камеры всегда были полны, и каждый выстрел пронзал нас обоих насквозь, не оставляя ничего, кроме изуродованной плоти и разбитых мечтаний.

Вот тогда я понял, что между нами все кончено. Ссора зашла так далеко, что мы уже не могли вернуться. Это было к лучшему. Я был слишком сломлен для нее, слишком далеко зашел, чтобы меня можно было спасти.

Я даже не слышал, как она ушла. Не осознавал, что она ушла, пока за ней не захлопнулась входная дверь.

И вот я оказался наедине с обломками, которые сам же и создал — именно так, как мне нравилось.

Мое сердце сжалось, но только на мгновение, прежде чем темнота поглотила его целиком. Я схватил бутылку виски со стойки и вылил ее прямо в рот, ступая босиком по битому стеклу, как будто его там вообще не было. Огненная жидкость обожгла мне горло, приветствуя жжение сигареты, которую я закурил следующей.

Это было похоже на яд, но, черт возьми, это именно то, что мне было нужно.

— За единственное, что меня понимает, — мрачно пробормотал я, делая долгий, глубокий глоток.

Красное исчезло, а виски никуда не делось. Хотя в одном она была права: выпивка ни черта не решала. Но это, черт возьми, помогло мне ненадолго забыться.

Когда мир начал вращаться, я не мог не восхититься тем, насколько идеально все выстроилось. Алкоголь, ярость, тишина — это было почти чертовски поэтично.