Я вошла на кухню, и дверь за мной захлопнулась — с тем же глухим, тяжёлым звуком, который я слышала уже сотни раз, но который всё равно отдавался в груди пульсирующей, тягучей болью. На кухне было жарко, пахло луком и горелым маслом. Повариха стояла у стола, и в руках у неё был огромный, зазубренный нож — она чистила мясо, и лезвие оставляло на сыром куске белые, влажные следы.

— О, явилась, — сказала она, не поднимая головы. — Как раз вовремя. Скоро осада. Припасы нужны. Живо в город. Хлеб, крупа, соль, мясо. Всё, что найдёшь.

Я хотела сказать, что уже ходила в город, что корзина тяжелела, что ноги гудели, но я не сказала ничего. Я просто стояла и смотрела на неё.

Повариха подняла голову, и я увидела её глаза. В них не было злости — только усталость и страх, которые она прятала за грубыми словами.

— Ты пойдёшь одна? — спросила она.

— Можно с Марой, — сказала я.

Повариха на мгновение задумалась, потом кивнула, и я выдохнула.

— Только смотрите мне, — сказала она, и голос её стал ниже, тише, он резал воздух, как тот самый нож. — Если хоть одну монету украдёте, если хоть рупий не донесёте, если хоть крошку хлеба оставите себе — я найду вас. И я отрублю вам пальцы этим топором.

Она кивнула в угол, и я увидела топор — старый, зазубренный, с потёртой деревянной рукояткой. Он лежал на полу, и я вдруг поняла, что она не шутит.

— Возьмёшь повозку, — сказала повариха, и голос её стал обычным, как будто она только что не угрожала мне топором. — В конюшне. И золото. Вот.

Она протянула мне кожаный мешочек. Я взяла, и он был тяжёлым, холодным, в нём звенели монеты.

— Смотри мне, — повторила она.

Я кивнула и вышла.

* * *

Повозка была старой, с протёртыми бортами, но колёса казались крепкими. Я запрягла лошадь — старую, ленивую кобылу с опущенной мордой — и привязала поводья. Она даже не взглянула на меня. Просто стояла и жевала сено.

Мара уже сидела в повозке, когда я подошла. Я видела, как дрожат её руки, но она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего я почти поверила, что всё будет хорошо.

— Поехали, — сказала я.

Лошадь медленно тронулась с места.

* * *

Город встретил меня разноголосицей — здесь не было ни одной секунды тишины, всё кричало, стучало, звенело, и каждый звук вгрызался в уши, оставляя в голове пульсирующий, липкий след. Толпа толкалась, задевала плечами, несла запахи пота, жареного сала и дешёвых духов. Я шла между прилавков, и мне казалось, что город дышит мне в лицо — горячо, влажно, настойчиво. Где-то рядом ругались торговцы, где-то плакал ребёнок, где-то скрипели колёса повозок, и всё это смешивалось в один сплошной, давящий гул.

Я купила хлеб, крупу, соль, мясо. Мешки тяжелели, повозка оседала, и лошадь вздыхала, но я не останавливалась. Я шла, и Мара шла за мной.

Мы остановились у прилавка с солью. Я полезла за мешочком с золотом.

Его не было.

Я замерла. Рука нащупала пустоту там, где ещё минуту назад лежал тяжёлый кожаный мешок. Я перетряхнула карманы платья. Пусто. Заглянула в повозку. Пусто.

— Что случилось? — спросила Мара, глядя на моё лицо.

— Деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Их нет.

Я стояла посреди шумного, грязного города, и мир вокруг меня начал расплываться. Я видела лица прохожих, они смотрели на меня с любопытством и равнодушием, и я чувствовала, как внутри меня поднимается что-то горячее, удушающее. Я вспомнила голос поварихи: «Если хоть одну монету украдёте — я найду вас». Я не украла. Но я потеряла. Это было хуже.

— Эйна, — сказала Мара, взяв меня за руку. — Эйна, не надо.

Но я уже не слышала её. Я стояла и смотрела на свои руки, чувствуя, как по лицу текут слёзы, и я не могла остановить их. Они текли сами, горячие и солёные, и я ненавидела себя за них. Я ненавидела себя за то, что не удержала деньги. Я ненавидела себя за то, что плачу. Я ненавидела себя за всё.

Я не слышала, как к нам подошли. Я не слышала голоса. Я почувствовала только, как кто-то тронул меня за плечо, и я подняла голову.

Ревен стоял передо мной. Его глаза были встревоженными, и я видела, как он смотрит на меня, как он смотрит на мои слёзы, на мои руки, на то, как я дрожу.

— Что случилось? — спросил он, и голос его был тихим и тёплым, как всегда.

— Я потеряла деньги, — сказала я, и голос мой сорвался. — Все деньги, которые дала мне повариха на припасы. Я не могу вернуться без них. Она… она убьёт меня.

Я не знала, почему я говорю это ему. Я не знала, почему я не могу остановиться. Но он смотрел на меня так терпеливо, так добро, что я не могла сдержать слова.

Ревен молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла понять. Потом он кивнул и исчез в кондитерской. Я стояла и смотрела на дверь, чувствуя, как внутри меня всё замирает.

Он вышел через минуту. В руках у него был кожаный мешочек. Он протянул его мне.

— Вот, — сказал он. — Возьми.

Я смотрела на мешочек, но не могла взять его.

— Это твои деньги, — сказала я. — Я не могу…

— Возьми, — повторил он. — Я знаю, что ты вернёшь. Я знаю, что ты честная. Возьми.

Я взяла мешочек и заглянула внутрь. Там было золото. Много золота. Но не столько, сколько мне было нужно. Я смотрела на него, и внутри меня что-то сжималось.

— Этого не хватит, — сказала я тихо.

Ревен смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования.

— Я помогу, — сказал он. — Я знаю людей. Я знаю, у кого есть товар. Я найду тебе всё, что нужно.

— Я не могу просить тебя…

— Ты не просишь, — сказал он. — Я предлагаю.

Он развернулся и пошёл по рынку. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри меня что-то меняется. Я не знала, что это было. Я не знала, как это назвать.

Мара взяла меня за руку и сжала её.

— Идём, — сказала она.

Мы пошли за ним.

* * *

Ревен ходил по рынку, и я видела, как он разговаривает с торговцами. Сначала он подошёл к мяснику — тот кивнул, и через минуту у него уже был большой кусок мяса. Потом он заговорил с торговцем зерном, потом с продавцом овощей, потом с пекарем. Я видела, как он что-то говорит им, как они кивают, как он протягивает им монеты из своего кошелька. Каждый раз, когда он возвращался ко мне, его руки были полны.

— Вот, — сказал он, отдавая мне очередной мешок с крупой. — Это от моего знакомого. У него хороший товар.

Я смотрела на него, и внутри меня что-то дрожало.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я. — Ты меня не знаешь.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах была та же доброта, которую я видела в первый раз.

— Я знаю, — сказал он. — Но я вижу, что тебе тяжело. И я хочу помочь.

Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я просто стояла и смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёплое и горькое одновременно.

— Спасибо, — сказала я, и голос мой дрогнул.

Он улыбнулся.

— Не за что, — сказал он. — Теперь тебе нужно возвращаться в замок.

Я кивнула. Я повернулась и пошла к повозке. Я слышала, как Мара идёт за мной. Я слышала, как скрипят колёса. Я слышала шум города, но я не слышала себя. Я не знала, что чувствую.

Повозка медленно тронулась с места.

Ревен

Я стоял у окна и смотрел на дорогу, по которой уехала повозка. Она исчезла за поворотом, но я всё ещё смотрел туда, где она была. Я не мог оторвать взгляд.

Она была такой… хрупкой. И такой сильной. В ней было что-то такое, что я не мог объяснить. Что-то, что заставляло меня ждать её, смотреть на дверь и надеяться, что она войдёт.

Когда я увидел её сегодня — стоящую посреди рынка с красными от слёз глазами и дрожащими руками, — я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Я хотел обнять её. Я хотел сказать, что всё будет хорошо. Я не мог. Я просто стоял и смотрел на неё.

Я отдал ей все свои деньги. Я ходил по всему рынку, уговаривая знакомых торговцев отдать мне товар в долг. Я сделал всё, что мог.

Но она не знала меня. Она даже не смотрела на меня. Она смотрела сквозь меня, и я знал, что в её мыслях я был просто случайным прохожим, который помог ей. Я не был никем для неё.

Я знал, что она уйдёт, и я снова останусь один. Я знал это. Но я всё равно буду ждать её.

Я смотрел на дорогу, и в груди клокотало что-то горячее. Я не знал, что это было. Я не знал, как это назвать.

Я просто ждал.

* * *

Мы вернулись в замок, когда солнце уже клонилось к закату. Я разгрузила повозку, поставила лошадь в конюшню, отдала поварихе мешочек с монетами — и припасы, которые Ревен собрал для меня. Она пересчитала золото, не глядя на меня, и кивнула.

— Всё на месте, — сказала она.

Я вышла во двор. Там тренировались солдаты — я видела, как они рубят мечами, как их лица напряжены, как пот стекает по вискам. Я остановилась и смотрела на них, чувствуя, как внутри поднимается страх.

Он будет среди них. Он будет сражаться. Он может умереть.

Я сжала пальцы в кулак, и на ладонях выступил пепел. Он был горячим. Я чувствовала жар даже сквозь кожу.

Я не хотела, чтобы он умирал. Я не могла простить его. Но я не хотела, чтобы он умирал.

Я ненавидела себя за это.

* * *

Ночью я не могла уснуть.

Я лежала, смотрела в потолок, и тишина давила на плечи, на грудь, на горло. Внутри всё дрожало, и я не могла успокоить себя. Я слышала своё дыхание — тяжёлое, рваное, как у человека, который бежит, но не может убежать.

Я встала и вышла в коридор. Замок спал, и только ветер гулял по коридорам, завывая где-то в башнях. Я шла, и мои шаги гулко разносились под сводами. Я не знала, куда иду. Но я знала, что там, у окна, я снова увижу его.

Я повернула за угол и замерла.

Он стоял у окна. Без камзола, в белой рубашке, и свет луны падал на его лицо, делая его бледным, почти прозрачным. Он смотрел в темноту, и я не знала, видит ли он что-то там, за стеклом, или просто смотрит в пустоту.

Я остановилась, и он повернулся. Мы молчали. Я чувствовала его взгляд — он скользил по моему лицу, по моим рукам, и я не могла пошевелиться.

— Война через два дня, — сказал он, и голос его был глухим, безжизненным.

Я не ответила. Я стояла и смотрела на него, и внутри меня всё сжималось.

Он повернулся ко мне полностью, и в темноте я увидела его глаза. Жёлтые. Они горели, как расплавленное золото, и я не могла отвести взгляд.

— Я не знаю, вернусь ли, — сказал он.

Я смотрела на него, и внутри меня всё дрожало.

— Я не просила тебя воевать за меня, — сказала я, и голос мой сорвался.

— Я воюю за себя, — ответил он.

Я не знала, что ответить. Я не знала, что чувствовать. Я не знала, хочу ли, чтобы он ушёл, или хочу, чтобы он остался.

— Ты пахнешь пеплом, — сказал он тихо. — Ты всегда пахнешь пеплом. Что бы ты ни говорила о кухне, о мясе, о супах — я знаю этот запах. Я нюхал его сто лет. Ты не можешь спрятать его.

Я хотела сказать что-то. Я открыла рот, но из горла не вырвалось ни звука. Слова застряли где-то внутри, колючим комом, и я не могла проглотить их.

Я развернулась и ушла. Каждый шаг давался мне с трудом, я чувствовала его взгляд на своей спине, пока не скрылась за поворотом. Я остановилась, когда он перестал видеть меня, прислонилась к холодной стене и поднесла руки к лицу.

Пепел горел.

Впервые он не просто лежал на коже, не просто осыпался с пальцев. Он горел. Я чувствовала жар, он обжигал ладони, оставлял на коже красные следы. Я смотрела на него, и внутри меня поднималось что-то тёмное, горячее, как лава.

Он сказал: «Я знаю этот запах». Он сказал: «Ты не можешь спрятать его».

Я сжала пальцы в кулак, и пепел остался на моей коже.

Я не стряхнула его.

* * *

Эван

Я стоял у окна и смотрел в темноту, где она скрылась. Внутри меня всё дрожало. Я чувствовал её запах — он всё ещё витал в коридоре, оседал на камнях, проникал в лёгкие. Пепло. Горечь. Жар.

Я провёл рукой по стене, туда, где она касалась плечом. Камень был холодным.

Она сказала: «Я не просила тебя воевать за меня». Я ответил: «Я воюю за себя».

Я не знал, правда ли это. Я не знал, зачем я воюю. За замок? За людей? За неё? За то, чтобы снова увидеть её глаза?

Я не знал ничего.

Я знал только, что когда она смотрела на меня, я чувствовал, как внутри меня что-то просыпается. Что-то, что я похоронил сто лет назад. Что-то, что я думал, умерло вместе с ней.

Я сжал кулаки и смотрел в темноту. Война через два дня. Я не знал, вернусь ли.

Но я знал, что хочу вернуться. Потому что она здесь. И я должен был узнать, кто она.

Я смотрел на свои руки. На них остался пепел — тот самый пепел, который она оставила на подоконнике. Я не стряхнул его. Я сжал его в кулаке, как сжимают что-то, что хотят удержать.