Тишина разбудила меня.

Она лежала на груди плотной, тягучей тяжестью, и я не могла сбросить её, сколько бы ни пыталась. Я открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в потолок, прислушиваясь к себе, к тому, что изменилось. За окном не было голосов, не было топота, не было привычного утреннего шума, который всегда поднимался с первыми лучами солнца. Только ветер гулял по двору, и где-то далеко каркала ворона — резко, хрипло, и этот звук врезался в тишину, разрывая её на мелкие, колючие осколки.

Я села, провела ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Вчерашний день всё ещё сидел в теле — тяжёлый, липкий, он осел под кожей, в суставах, в каждой клетке, и я чувствовала его, когда дышала, когда моргала, когда пыталась вспомнить, что было после того, как он понёс меня на руках. А потом — темнота. Пустота. И сон без сновидений, который не принёс отдыха, только забрал время.

Я встала, надела платье. Пальцы скользили по шнуровке, не слушаясь. В коридоре было пусто, но пустота была не той, что бывает по утрам, когда все ещё спят. Она была другой — напряжённой, настороженной, будто замок затаил дыхание и ждал, когда что-то случится.

Я спустилась на кухню. Там было тихо. Повариха сидела в углу, обхватив голову руками, и не двигалась. На столе остывала каша, и мухи уже кружили над ней, но никто не сгонял их, никто не ругался, не стучал посудой, не кричал на служанок. Я подошла к столу, взяла кружку, налила воды.

— Ты слышала? — голос поварихи прозвучал глухо, будто она говорила сквозь вату.

Я обернулась. Она подняла голову, и я увидела её глаза — красные, опухшие, с тёмными кругами.

— Что?

— Свадьба отменена, — сказала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Ледяной король отменил её. Он в ярости. Он сказал, что его дочь опозорена, что Эван бросил её у алтаря, что он пошёл подбирать какую-то служанку. Все видели. Все.

Я замерла. Кружка в руках дрогнула, и вода плеснула на пальцы — холодная, как лёд.

— А невеста?

— Плакала, — сказала повариха. — Всю ночь. Её слышно было даже в людской. А Ледяной король кричал, что развяжет войну, что не простит такого оскорбления. Он уехал сегодня утром. Сказал, что вернётся с армией.

Я стояла, сжимая кружку, и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное и горячее.

— А король? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим, будто не я говорила, а кто-то другой.

— Исчез, — ответила повариха. — Никто не знает, куда он ушёл. Его нет в покоях, нет в замке. Исчез.

Она замолчала. Я уже хотела выйти, но она поднялась со скамьи.

— Это всё из-за тебя, — сказала она, и голос её был низким, хриплым, он резал воздух, как нож, оставляя в нём рваные, кровоточащие края. — Ты. Дрянь. Позорище.

Она шагнула ко мне, и я невольно отступила. Её глаза горели — в них была такая злость, что у меня перехватило дыхание. Я видела, как дрожат её руки, сжатые в кулаки, как наливается багровым лицо.

— Ты увела его от алтаря, — продолжала она, и каждое слово било, как хлыст. — Ты сделала это. Ты. Ты, с твоими глазищами и твоей бледной рожей. Ты опозорила его перед всеми. Ты развязала войну.

— Я не…

— Молчи! — рявкнула она, и я замолчала. — Не смей открывать рот. Ты думаешь, я не видела, как ты строила из себя невинную овечку? Как ты упала в обморок прямо посреди зала? Думаешь, я не знаю, что это было? Притворство. Ты хотела, чтобы он обратил на тебя внимание. Ты хотела, чтобы он бросил её и пошёл к тебе.

Я смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Я хотела сказать ей, что она не права. Хотела сказать, что я не планировала этого, что я не хотела, чтобы он бросил невесту, что я не хотела войны.

Но я не могла. Потому что она была абсолютно права.

— Ты даже не служанка, — продолжала повариха, и голос её стал тише, но от этого не менее страшным. — Ты никто. Ты — кусок дерьма, который пришёл в этот замок и разрушил всё. Ты погубила его. Ты погубила нас всех. Теперь смерть людей в новой войне будет на твоей совести, маленькая дрянь!

Она шагнула ещё ближе, и я чувствовала её дыхание — горячее, с запахом чеснока и злости.

— Я бы тебя в темницу бросила, — сказала она. — Там твоё место. Среди крыс и грязи. Чтобы ты сдохла там, как собака. Но я не король. Я всего лишь кухарка. Но знай — я вижу тебя насквозь. Ты — дрянь. И ты никогда не будешь никем, кроме дряни.

Я стояла и смотрела на неё, не двигаясь, не дыша. Слова впивались в кожу, оставляя на ней невидимые, но такие болезненные следы.

— Ты и пальца её не стоишь, — добавила она. — Ни одной её волосинки. А он выбрал тебя. Из-за тебя теперь будет война. Из-за тебя люди умрут. И ты будешь знать, что это ты виновата.

Она замолчала, отвернулась к стене и села на скамью, закрыв лицо руками.

Я поставила кружку на стол и вышла из кухни. Пальцы дрожали, в ушах шумело, и каждое слово поварихи всё ещё звучало внутри, не давая дышать.

* * *

Во дворе было тихо. Ветер гнал по камням сухие листья, и они шуршали, цеплялись за углы, забивались в щели. Мара стояла у стены — привалившись спиной к холодному камню, с сигаретой в руках. Дым медленно поднимался вверх, таял в сером небе, и я видела, как дрожат её пальцы, сжимающие тонкую бумажную гильзу.

— Ты уже знаешь? — спросила она, не глядя на меня.

— Да.

— Война будет, — сказала Мара, и голос её был ровным, но в этой ровности чувствовалась такая усталость, что у меня сжалось сердце. — Ледяной король поклялся уничтожить этот замок. Он не простит такого оскорбления.

— Это из-за меня, — сказала я.

Мара посмотрела на меня. В её глазах не было осуждения — только понимание. Она знала, кто я. Она знала всё.

— Ты сказала ему? — спросила она, и голос её стал тише, почти шёпотом. — На свадьбе, когда он нёс тебя на руках? Ты сказала ему, кто ты?

— Нет.

— Тогда почему он так себя повёл? — Мара затянулась и выпустила дым. — Почему он бросил невесту у алтаря и пошёл к тебе?

— Я не знаю, — сказала я, и слова давались мне с трудом, будто я выталкивала их из себя. — Может быть… он чувствует. Иногда я чувствую, что он смотрит на меня, и в его взгляде есть что-то. Как будто он ищет меня. Как будто он знает, что я здесь.

Мара молчала, глядя на меня долгим, тяжёлым взглядом. Дым медленно поднимался вверх, таял в воздухе.

— Драконы чувствуют своих истинных, — сказала она наконец, и голос её был странным, отстранённым, будто она говорила сама с собой. — Даже через смерть. Я слышала об этом. Говорят, душа помнит тело. Если он не знает, кто ты, может быть, его драконья кровь знает.

— Ты веришь в это?

— Я не знаю, во что я верю, — ответила Мара, и в голосе её послышалась горечь. — Но я видела, как он смотрел на тебя. И я видела, как ты смотрела на него. Ты не просто служанка. Ты — Сафира. Ты та, кого он сжёг. И ты та, из-за кого он бросил невесту у алтаря.

— Я не хотела этого, — сказала я.

— Знаю, — ответила Мара. — Но он всё равно сделал это. Он выбрал тебя.

Я сжала пальцы в кулак.

— Где он?

— Не знаю, — ответила Мара. — Он исчез.

Я развернулась и пошла к воротам.

* * *

Я вышла за ворота, и тропа сразу нырнула в сумрак. Деревья стояли плотной стеной, их ветви переплетались над головой, закрывая небо, и свет едва пробивался сквозь листву, оставляя на земле дрожащие, неверные пятна. Воздух был влажным, тягучим, он оседал на коже, на платье, проникал в лёгкие и смешивался с горьким привкусом, который я чувствовала на языке с самого утра.

Я шла, и ветки хлестали по лицу, оставляя на коже мокрые, холодные полосы. Ноги утопали в прелой листве, и каждый шаг давался тяжело — я чувствовала, как земля тянет меня вниз, как она не хочет отпускать, как будто лес смыкался за моей спиной, проглатывая следы, не оставляя пути назад.

Я не знала, зачем иду. Я не знала, что скажу, когда найду его. Я просто знала, что должна увидеть его.

Часовня показалась из темноты — серая, облупленная, с просевшей крышей. Я толкнула дверь, и она поддалась с тем же противным скрипом, который я знала наизусть. Внутри было пусто. Никого. Только плита на полу — моя могила, — и буквы, которые я могла прочитать даже с закрытыми глазами.

Я стояла в тишине, и она давила на плечи, на грудь, на горло, не давая дышать. Он не пришёл сюда.

Я вышла из часовни, и на пальцах выступил пепел — серый, сухой, он осыпался с кончиков пальцев, оседал на листьях, на траве, на камнях, оставляя за мной едва заметный след. Я смотрела на него и не пыталась стереть.

Война будет. Из-за меня. Он исчез. Из-за меня.

Я шла обратно к замку, и в груди клокотала ненависть — к нему, к себе, к этому миру, который снова и снова сталкивал нас, чтобы мы уничтожали друг друга. Но сквозь неё пробивалось что-то другое, и я боялась назвать это даже в мыслях. Лес смыкался за спиной, тропа уводила вперёд, и я не знала, что найду за этими воротами.

Его. Пустоту. Или войну, которую он развязал, посмотрев на меня.

Я толкнула калитку.