Я вернулась в людскую и села на тюфяк.

Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело тряслось, и я не могла с этим ничего сделать. Я сжимала пальцы в кулаки, смотрела на них и ждала, пока дрожь утихнет. Но она не утихала. Она шла изнутри — из той части меня, которая всё ещё горела на костре.

Перед глазами стояло его лицо. Он смотрел на меня с балкона, и я чувствовала, что он меня не узнал.

Не узнал — но почувствовал.

Я сидела на тюфяке, обхватив колени руками, и пыталась дышать. Глубоко. Ровно. Как учила себя когда-то — в те времена, когда меня ещё звали Сафирой, и я боялась только темноты и грозы. Сейчас я боялась другого. Я боялась, что он не узнает меня никогда. И боялась, что узнает слишком быстро.

— Эйна, ты чего? — Мара присела рядом. — Ты белая, как простыня.

— Голова кружится, — ответила я. Я слышала свой голос — чужой, тонкий, слабый. Не мой. Голос Эйны. Голос служанки.

— Я же говорила — лежи, — покачала она головой. — Ты упала с лестницы. У тебя сотрясение. Госпожа целительница сказала, что ты должна отдыхать как минимум три дня. Три дня, Эйна! А ты уже встаёшь и шатаешься по замку.

— Госпожа целительница? — переспросила я. — Кто она?

— Ну, она лечит всех слуг в замке, — пожала плечами Мара. — Живёт в северном крыле, у неё своя лечебница. Она добрая, но строгая. Если она сказала отдыхать — значит, отдыхай. Иначе она рассердится, и тогда нам всем будет плохо.

— Почему?

— Потому что она единственная, кто лечит нас бесплатно, — сказала Мара. — Если она разозлится на тебя, потом придётся платить городскому лекарю, а у нас нет таких денег. Так что лежи и не вставай.

Я смотрела на неё и понимала, что она говорит правду. Эйна была бедной служанкой, у которой не было ни гроша за душой. У неё была только эта комнатушка, этот тюфяк и работа на кухне.

Но я была не Эйной.

Я была Сафирой.

А Сафира никогда не слушалась целительниц.

— Сколько мне лет? — спросила я.

Мара удивлённо моргнула:

— Двадцать два. Ты что, правда ничего не помнишь?

— Почти ничего, — соврала я. — Только то, что упала. И что мне больно. Расскажи мне о замке. О хозяевах. О том, кто здесь живёт.

Она вздохнула, устроилась поудобнее и начала говорить. Я слушала её и пыталась представить, какой была жизнь Эйны до того, как я заняла её тело. Три года на кухне, тяжёлая работа, ранние подъёмы, поздние отбои. Она была незаметной, как все служанки. Её не замечали. Она не жаловалась. Она просто жила.

Я смотрела на свои руки — тонкие, бледные, с мозолями на пальцах. Это были руки человека, который привык работать. Я попыталась вспомнить свои старые руки — нежные, ухоженные, с длинными пальцами, которые никогда не знали тяжести. Это была другая жизнь. Другая женщина.

— А кто хозяин замка? — спросила я — Король Эван, — сказала Мара, как само собой разумеющееся. — Глава клана Пепла. Он правит южными землями. И восточными тоже. Он стал королём очень давно — ещё до того, как моя бабушка родилась. Говорят, он дракон. Настоящий.

Я сжала пальцы в кулак.

— А что с кланом Севера? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Мара понизила голос, хотя вокруг никого не было:

— Они воевали триста лет. Клан Пепла и клан Севера. Говорят, король Эван хотел сжечь их дотла после того, как… — она запнулась, — ну, ты знаешь, после того, что случилось с той женщиной. Его истинной парой. Её сожгли на костре. По приказу короля Севера. И Эван поклялся отомстить. Он почти уничтожил их. А они — почти уничтожили его. Кровопролитие длилось столетиями. Никто уже не помнил, с чего всё началось. Но все помнили, что надо убивать.

Я слушала, и внутри меня поднималось что-то горячее, тёмное. Я знала. Я помнила, как он смотрел на меня, когда я горела. Он плакал. Он хотел броситься в костёр. Но он не сделал этого. Он решил жить. Он решил мстить.

— А теперь? — спросила я.

— Теперь они устали, — сказала Мара. — Оба клана. Слишком много смертей, слишком много вдов, слишком много сирот. Они почти истребили друг друга. И тогда они решили заключить мир. Политический брак. Король Севера выдаёт свою дочь за главу клана Пепла. И они заключают союз.

Мара говорила это так обыденно, будто рассказывала о погоде. А я стояла и смотрела на неё, и внутри меня всё дрожало. Он женится завтра. На моей сводной сестре. На дочери человека, который приказал сжечь меня заживо. На той, кого они любили по-настоящему.

— Невесту зовут Айлин, — добавила Мара. — Говорят, она очень красивая. И очень молодая. Ей всего восемнадцать. Представляешь? Мне двадцать два, я уже старуха по сравнению с ней.

Она засмеялась, но я не слушала. Я смотрела в одну точку, чувствуя, как в груди разрастается пустота. Триста лет войны. Триста лет крови. Триста лет, как он мстил за меня. И теперь — он женится на моей сестре. Чтобы остановить кровопролитие. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.

Айлин. Моя сестра. Та, которую они вырастили, пока меня сжигали. Та, которую они любили по-настоящему.

Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

— Завтра, — сказала я, и улыбнулась уголками губ. — Значит, завтра я увижу свою сестру.

Мара удивлённо моргнула.

— Твою сестру?

Я промолчала. Я просто смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри меня закипает то, что я носила в себе триста лет. Ненависть. Боль. Жажда мести. Он мстил за меня триста лет. Он почти уничтожил их. А теперь женится на дочери моего врага. Чтобы спасти свой клан. Чтобы выжить.

— Завтра, — повторила я.

У меня было время до завтра. пол.

— Я хочу на кухню, — сказала я.

— Ты уверена? Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня. Она сказала, что голова должна отдохнуть.

— Мне нужно привыкнуть, — сказала я. — Я ничего не помню. Мне нужно, чтобы тело вспомнило, кто я. Если я буду лежать, я никогда не вспомню.

Мара с сомнением посмотрела на меня, но кивнула.

— Хорошо. Но если тебе станет плохо — сразу скажи. Я отведу тебя к госпоже целительнице, даже если она будет ругаться.

На кухне было шумно и жарко. Пахло жареным мясом, хлебом и потом. Кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то бил ножом по разделочной доске так, что щепки летели во все стороны. Повариха — огромная женщина с красным лицом и громким голосом — командовала служанками, как генерал на поле боя.

Я села в углу на низкую скамейку и взяла нож. Мара принесла ведро с картошкой и поставила передо мной.

— Чисти, — сказала она. — Как обычно. Помнишь, как?

Я не помнила. Но руки помнили. Они сами взяли картошку, сами нашли правильный угол, сами начали срезать кожуру тонкой, ровной полоской. Тело знало то, чего не знала моя голова.

Я смотрела на свои руки и удивлялась. Они двигались быстро, уверенно, почти без моей воли. Три года. Три года Эйна чистила картошку на этой кухне, и её руки запомнили каждое движение.

Я чистила и смотрела в окно. За окном был внутренний двор. Там суетились слуги, бегали лошади, кто-то таскал дрова. А за всем этим — высокие стены, сложенные из серого камня. Такие же, как триста лет назад. Я вспомнила, как бегала по этому двору, когда была маленькой. Как смеялась. Как играла с другими детьми — до того, как меня отдали в дом восточного лорда.

Это было так давно. Так страшно давно.

— Ты картошку чистишь или рисуешь? — окликнула меня повариха. — Давай быстрее, у нас ужин через два часа.

— Чищу, — ответила я и опустила голову.

Я чистила картошку и думала о нём. О том, как он стоял у окна и смотрел в темноту. О том, как он был один всё это время. О том, что он ждал меня. О том, что он сжёг моих врагов. И о том, что завтра он женится на дочери одного из них.

Я хотела понять. Я хотела знать, почему он это делает. Политика? Власть? Или он просто сдался?

Дверь кухни открылась, и вошёл стражник. Высокий, широкоплечий, в чёрном плаще с золотым гербом. Он оглядел кухню и остановился на поварихе.

— Повариха, — сказал он. — Король требует ужин в свои покои. На двоих.

На двоих.

Я сжала нож так, что побелели костяшки. Повариха засуетилась, закричала на служанок, начала собирать корзину.

— Маришка, тарелки! Тина, кубки! Хлеб! Мясо! Сыр! Быстрее, быстрее!

Они бегали вокруг неё, как муравьи, складывая всё в корзину. Я смотрела на них и не могла двинуться.

— Я понесу, — сказала я.

Повариха удивлённо моргнула:

— Ты? Ты же только очнулась. Госпожа целительница сказала, что тебе нужен покой. Три дня! А у тебя голова не кружится? Ты упадешь, разобьешь посуду, а потом нам из твоей зарплаты вычтут.

— Я в порядке, — сказала я. — Я хочу помочь. Мне нужно привыкнуть к работе. Иначе я никогда не вспомню, как здесь всё устроено.

Она посмотрела на меня с сомнением, потом пожала плечами и махнула рукой:

— Неси. Но если уронишь — вычту из твоего жалованья. Ты знаешь правила.

Я взяла корзину. В ней были тарелки, кубки, хлеб, мясо, сыр, масло. И бутылка вина — дорогого, в резной стеклянной бутылке. Я чувствовала его запах даже через пробку. Тёмное, терпкое, с нотками дыма и мёда. Он любил такое вино. Он всегда любил его.

— Иди, — сказала повариха. — Только быстро. И не останавливайся по пути. Если у тебя закружится голова, ты не стой, а садись. Но посуду не урони.

Я кивнула и вышла из кухни.

Коридоры были пустыми. Слуги разбежались, готовясь к завтрашнему празднику. Где-то вдалеке слышались голоса — приглушённые, весёлые. Люди смеялись. Они готовились к свадьбе.

А я шла по коридору и чувствовала, как моя ярость растёт с каждым шагом.

Я знала эту дорогу. Я помнила каждый поворот, каждую ступеньку, каждую трещину в камне. Я бы могла пройти с закрытыми глазами. Я помнила, как мы шли здесь с ним — я смеялась, он держал меня за руку, и я думала, что это будет длиться вечно.

Это длилось не вечно. Это длилось всего год. А потом он пришёл ко мне в камеру и сказал «прости».

Я остановилась перед большой дубовой дверью. На ней был золотой герб — дракон, сжимающий в лапах рубин. Раньше на этом месте был просто дракон. Теперь он стал королём.

Я постучала.

— Войдите, — сказал его голос.

Я толкнула дверь и вошла.

Он стоял у окна. Спиной ко мне. В руке — кубок с вином. Он смотрел в темноту и не оборачивался. За окном сгущались сумерки, и его силуэт казался чёрным на фоне багрового заката.

Я поставила корзину на стол и хотела уйти.

Но не ушла.

Я стояла и смотрела на него. На его плечи. На его руки. На его тёмные волосы, в которых я не видела седины. Он не изменился. Ни капли. Только стал старше. Тяжелее. Опаснее.

— Я сказал, поставь и уходи, — сказал он. Голос был холодным, чужим. Я помнила его другим. Тёплым. Дрожащим от чувств.

Я не ушла.

Он медленно повернулся.

Наши глаза встретились.

Я видела, как он смотрит на меня. Как его взгляд скользит по моему лицу, по моим волосам, по моему платью. Он искал что-то. Что-то, что он сам не понимал.

— Ты не служанка из моей людской, — сказал он. — Я не видел тебя раньше.

— Я работаю на кухне, — ответила я. — Я упала с лестницы. Долго лежала без памяти. Госпожа целительница сказала, что я должна отдыхать три дня, но я не могла лежать. Я хотела работать.

— Три дня, — повторил он. — Значит, у тебя сотрясение. Упала с лестницы. Как это случилось?

— Я не помню, — сказала я. — Я помню только, что очнулась в людской. Мара сказала, что я упала.

— Мара, — он нахмурился. — Твоя подруга?

— Мы работаем вместе на кухне, — сказала я. — Она добрая. Она помогла мне встать.

Он шагнул ко мне. На один шаг. Ближе. Я чувствовала его запах — тот же запах, что триста лет назад. Смесь вина, кожи и драконьего огня. Этот запах я помнила лучше всего. Я вдыхала его, когда он обнимал меня. Я чувствовала его, когда он стоял у двери моей камеры в ту ночь.

— Твои глаза, — сказал он. — Я не видел таких глаз.

Я смотрела на него и молчала. Внутри меня боролись две Сафиры. Одна хотела крикнуть ему, что это я. Что я вернулась. Что я помню всё. Что я люблю его до сих пор, как любила тогда, и это чувство разрывает меня на части. Другая — холодная, как пепел, который покрывал мои руки, — хотела сказать: «Я ненавижу вас. Я хочу убить это чувство в себе. Я хочу убить вас за то, что вы сделали».

Я ненавидела его. Я любила его. Я хотела сжечь его заживо, как он сжёг меня. Много лет я была мертва, а он жил. Он стал королём. Он мстил за меня. И теперь он собирался жениться на другой.

Я хотела закричать. Я хотела броситься на него и бить кулаками в грудь, пока он не поймёт, что я — та, кого он потерял. Пока он не увидит во мне Сафиру.

Но я молчала.

Он стоял передо мной, смотрел в мои глаза, и я видела, как он мучается. Как он пытается понять, что его так тревожит. Как его рука почти тянется к моему лицу, но он останавливает себя. Как его дыхание становится глубже, быстрее.

— Ты не помнишь, как упала? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Я помню только боль. И темноту. А потом свет. И голос Мары.

— Ты боишься? — спросил он.

Я посмотрела на него. В его глаза. В его лицо. На его руки, которые сжимали кубок так, что кости белели.

— Нет, — сказала я. — Я не боюсь.

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Я чувствовала, как он пытается разглядеть во мне что-то. Что-то, что он потерял. Что-то, что он искал сто лет.

Или двести.

Или больше.

— Ты знаешь, — сказал он. — Ты помнишь, кто я?

— Вы король, — сказала я. — Рубиновый король. Вы правите южными и восточными землями. Вы сожгли восточные земли. Вы отомстили за женщину, которую любили. Вы женитесь завтра на дочери Ледяного короля.

Он смотрел на меня. Его глаза потемнели. Он сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей.

— Много знаешь для служанки, которая потеряла память, — сказал он. — Кто тебе рассказал?

— Мара, — ответила я. — Она рассказала мне всё, пока я лежала.

— Мара, — повторил он. — Твоя добрая подруга. Она слишком болтлива для служанки.

Я молчала.

Он смотрел на меня, и я видела, как он борется с собой. Как он хочет спросить о чём-то другом. Как он боится спросить.

— Ты знаешь, как её звали? — спросил он. — Ту женщину. За которую я отомстил.

Я замерла.

— Нет, — сказала я. — Мара не знала её имени. Никто не знает.

Он кивнул.

— Её звали Сафира, — сказал он. Голос его был тихим. Почти беззвучным. — Её сожгли на костре. И я ничего не сделал, чтобы спасти её.

Я смотрела на него, и в груди разрывалось что-то горячее. Он говорил обо мне. Он помнил моё имя. Он сжёг замок восточных земель ради моего имени.

— Почему вы женитесь? — спросила я. — Если вы всё ещё любите её?

Он смотрел на меня долго. Очень долго. Его глаза изучали меня. И я видела, как он пытается понять, кто я. Почему я задаю эти вопросы. Почему мои глаза так похожи на те, что он помнил.

— Ступай, — сказал он наконец. — Я позову, если понадобишься.

Я кивнула. Развернулась и вышла.

Я закрыла за собой дверь и прислонилась к стене. Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё внутри дрожало, и я не могла с этим справиться.

Он не узнал меня. Конечно, не узнал.

Но он чувствовал меня. Я видела это в его глазах, в его руках, в его голосе, когда он произносил моё имя.

Я люблю его.

Я хочу убить это чувство в себе.

Я хочу убить его за то, что он сделал.

Я ненавижу его. Я люблю его. Я хочу простить его. Я хочу сжечь его.

Я сжала пальцы в кулак так, что ногти впились в ладони. Пепел выступил на коже — чёрный, сухой, как та ночь, когда я горела.

Я не знаю, что я выберу. Пока не знаю.