— Так и сказал? — нахмурил брови Млад, смешно сморщив длинный нос.

— Слово в слово, — цокнула я, подтверждая истинность всех переданных слов, услышанных мной сегодня из уст ректора.

— Мда… Сдаёт Бориска… Кучки недоученных лоботрясов страшится… — ухмыльнулся друг, недоверчиво пожав плечами.

— Правда в его словах имеется, — не согласилась я с другом. — Это мы с тобой стены академии родными считаем, а все остальные только и ждут дня, когда отсюда выбраться смогут. А уж коль запретят… Начнут чудить…

— Почудят‑почудят, да перестанут! — равнодушно отмахнулся Млад на мои слова. — Дознаватель‑то явился?

— Вроде да. Бориска сказывал, что тари Беляна его встретить должна была. Но своими глазами его не видала. Упаси лихо! — приложила я два пальца ко лбу в защитном жесте.

— Всё равно рано или поздно, а свидеться придётся…

— Лучше поздно! — хлопнула я по столу ладошкой, поднимаясь со стула. — Сил с царским дознавателем речи вести у меня уж не осталось. Пойду я, глаза уж к пяткам стремятся…

— Ночной тиши! — пробормотал Млад, закрывая за мной дверь своей комнаты, и я медленно поплелась в свою обитель.

— Прошу прощения! — неожиданно окликнул меня сзади приятный мужской баритон.

Разворачиваясь, я уже понимала, что моя надежда на позднюю встречу с дознавателем была разбита напрочь.

Хотя время нынче и впрямь позднее… Бойтесь своих слов да божьих смешков.

— Да? — постаралась я мило улыбнуться, глядя прямо в ледяные глаза молодого мужчины.

А он оказался хорош собой… Не будь он дознавателем, приехавшим по душу тора Борислава, непременно воспылала бы к нему девичьими чувствами. Могучий рост, косая сажень в плечах, смоль коротких волос — всё так и кричало о первозданной мужской красоте. Вот только словно высеченное из камня лицо да хмуро сведённые к переносице брови над голубизной больших глаз портили всё впечатление.

— Где у вас тут архив? — приподнял он вверх бровь, видимо, не оценив моего пристального внимания к его внешности.

— Архив? — словно зимняя муха переспросила я, а затем выпалила: — Так он в подвале… По коридору до конца, там по лесенке вниз и трижды свернуть направо…

— Благодарю… — пророкотал он и размашистым шагом отправился по моему маршруту.

— Было бы за что! — едва слышно прошептала я и побрела в свою комнату. — И зачем обманула? — задавала я самой себе мысленный вопрос. — Ну и лихо с ним! — отмахнулась от терзаний, наконец завалившись на свою кровать. — Он меня, поди, и не запомнил вовсе...

С этой мыслью я провалилась в глубокий сон, где меня бесконечно преследовал синий лёд бездонных глаз царского дознавателя.

— Подъём! — во всю мощь своих громадных лёгких верещал кто‑то в коридоре, нещадно наяривая железными прутиками по кастрюле.

Кастрюля эта была неизменным символом академии "Ледок" и выполняла крайне важную функцию — созыв студентов для объявления важных новостей.

Вставать жутко не хотелось, и, простонав, я перевернулась на другой бок, закопавшись в помятую ото сна подушку.

— Ладно… — прошептала я самой себе, наконец скидывая одеяло. — Будь добр к новому дню! — подбодрила я саму себя любимой фразой Млада и, приведя себя в порядок, отправилась на выход.

В холле было не протолкнуться. Гул стоял невообразимый: все гадали, что же за объявление будет делать старый ректор, — всё‑таки столь массовые собрания были в нашей академии исключительной редкостью.

— Поздравлять станет… — скучающе произнёс Гасар, когда я старалась протиснуться через толпу его прихлебательниц. Млад стоял чуть поодаль и приветливо махал мне рукой.

— Ага… — прокряхтела я, зацепившись волосами за замок новомодного платья смазливой первокурсницы. — И подарков отсыплет… Держи мешок шире…

— А может, каникулы увеличит? — мечтательно проворковала брюнетка, с восторгом заглядывая в рот Гасара.

— Ай! — взвизгнула я, когда, освободившись из западни, перевела взгляд на клок моих светлых волос, застрявших в наряде модницы.

— Кошмар какой‑то… — пожаловалась я Младу, потирая голову в месте, простившемся с добрым пучком отчаянных прядей. — У лиха в пузе после пирушки и то посвободней будет…

Ответ Млада потонул в зычном голосе ректора. Я до сих пор не понимала, как тихий, ворчливый голос старика мог становиться столь пугающе громким и раскатистым во время общих сборов.

— Дорогие студенты! Близится пора зимних праздников и долгих каникул. В эту пору вы традиционно отправляетесь по домам, дабы провести эти холодные дни в тепле семейных объятий. Знаю, как вы любите это бесценное время… Но намедни случилась беда, которая, к моему глубочайшему сожалению, внесёт существенные изменения в ваши планы. Оборцы подорвали мост недалеко от станции Беркутки, что в двух верстах от Витичей…

По холлу пронёсся ошеломлённый выдох…

— К счастью, пострадавших нет! Но восстановление переправы — дело небыстрое. Выбраться из Витичей ныне невозможно…

Ошеломление сменило недовольное роптание.

— Я понимаю, сколь неприятна эта новость, но прошу отнестись к ней с пониманием. Другого пути в зимнюю пору на большую землю нет! Как только мост будет восстановлен, вы отправитесь по домам. Если, конечно, пора каникул к этому времени не пройдёт. Но пока примите стены академии вторым домом и не глупите! Надеюсь на вашу сознательность и благоразумие!

По кислым лицам студентов и их недовольным перешёптываниям становилось понятно, что сими качествами они явно не располагают.

— Ах да! — вновь заговорил начавший было удаляться тор Борислав. — В связи с данными событиями каникулы будут урезаны на неделю. Указ подписан самим царём!

Под гневные крики своих подопечных ректор важно отправился восвояси. Млад был задумчив; подхватив меня под руку, он двинулся прочь из холла.

— Ну что?! Увеличили каникулы?! Отдыхай — не хочу! — ехидно показала я язык черноволосой первокурснице, из‑за наряда которой ранее попрощалась с доброй копной своих волос.

— Да пошла ты! — скривилась она, отворачиваясь к Гасару.

— Иду! — счастливо улыбнулась я ей и направилась вслед за другом, разрезающим толпу подобно огромному кораблю.

— Эй! — вскрикнула я, когда, залюбовавшись на спину Млада, не заметила, как кто‑то грубо схватил меня за руку. — Что за наглость?! — повернулась я на этого храбреца и обомлела.

— Ну, здравствуй! — злющим взглядом буравили меня ледяные озёра под смолью густых бровей.