ЧАСТЬ II. ТАЙНА

ГЛАВА 8. Минус восемнадцать

Уже третью сигарету скурил. Хотелось упасть в кровать и уснуть. Но я буквально-таки запрещал себе это сделать. Нужно дождаться… чего дождаться? Сердце билось как-то неправильно. Вспомнил дядю Васю с его рассказами про организмы и человеческие ресурсы.

Трясущимися влажными пальцами я вмял фильтр в кирпич и растер, просыпая искорки в темноте.

Уловил тень на дорожке и замер… Да нет, показалось.

Я долго стоял, не двигаясь, положив ладонь на крышку.

Морозильник гудел ровно, без надрыва. Не как техника – как что-то живое, большое, уверенное в себе. Такой звук не раздражает, к нему быстро привыкаешь. Он даже успокаивает. Как дыхание спящего человека на соседней койке в палате.

Я убрал руку. Кожа на ладони покалывала, будто я приложил ее к снегу или к замерзшему металлу. На секунду показалось, что холод остался со мной, а не внутри.

В сарае было полутемно. Пыль висела в воздухе, подсвеченная лампой под потолком. Я поймал себя на том, что стараюсь не смотреть в сторону морозильника напрямую, как будто если не смотреть, то и думать не придется.

Внутри продолжал гореть холодный голубоватый свет. Я видел его сквозь щель, пока не опустил крышку до конца. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко, и я вздрогнул, будто из пневматической винтовки стрельнули. Дядя Вася иногда палил по воронам, чтоб не зазнавались и не трогали его посадки.

Я сел на корточки и только тогда понял, что трясусь. Не сильно, но заметно – колени подрагивали, и зубы будто бы хотели стукнуться друг о друга. Я стиснул челюсть, прикусил щеку изнутри.

Спокойно.

Ничего страшного.

Ты просто устал.

Я провел рукой по лицу. Щетина кололась, ладонь была липкой от пота. Хотелось умыться, но идти в дом не хотелось.

Я наклонился к панели управления. Цифры светились зеленым, четкие, аккуратные, как на медицинском приборе или на табло старых весов в магазине.

–18.

Я смотрел на них дольше, чем нужно. Потом еще раз нажал кнопку, чтобы убедиться, что они не сменятся. Не сменились.

–18.

Где-то в голове всплыло: нормальная температура хранения. Я не помнил, откуда это знаю – из статьи, из форума, из комментариев под видео. Может, кто-то когда-то написал, что если держать ниже, то техника быстрее изнашивается. А если выше – начинается совсем другое. Может это мне вообще отец сказал, еще тогда, в другой жизни.

Я встал и прошелся по сараю, не зная, куда деть руки. Зацепил плечом стеллаж. Инструменты звякнули, отвертка упала на пол. Я замер, сердце ударило в грудь, как будто меня поймали на месте преступления. А я себя прям так и ощущал – виноватым.

Прислушался.

Тишина, только гудение.

Я открыл морозильник еще раз – быстро, почти рывком, будто боялся передумать. Холод ударил в лицо, резкий, злой, сразу забрал дыхание. Я невольно отпрянул, но успел увидеть сверток. Пленка натянулась, местами поблескивала. Ничего больше, никакого движения или там звуков.

Я тут же захлопнул крышку. Щелкнул замок и выдохнул – работает.

Я подумал, что если он будет работать так же ровно дальше, то ничего не случится и мы просто переживем лето. Что отец выйдет. Что потом все как-нибудь само разрулится – всегда же как-нибудь разруливается, даже если кажется, что нет. Во всяком случае, надежда моя значительно укрепилась.

Люди вообще любят думать, что «потом» существует отдельно от «сейчас», как будто это другая комната, в которую можно войти позже.

Я не стал додумывать. Мысли начали уезжать куда-то не туда, и я оборвал их, как оборвал бы разговор, который не хочу продолжать.

Я провернул ключ в замке. Повесил его на гвоздь рядом с полкой. Потом тут же снял и положил в карман. Так было правильнее. Я не мог объяснить почему, но чувствовал, что так надо.

Снаружи, за стеной, хлопнула дверь дома. Я вздрогнул снова – и только потом понял, что это Рита. Ее шаги мне было почему-то легко отличить по звуку.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Воздух был теплый, пыльный, и мне вдруг показалось странным, что в одном помещении могут смешаться два таких разных мира – здесь холод и порядок, а там – тепло и непредсказуемость, хаос даже.

Я сказал вслух, тихо, почти без голоса, как будто проверяя, можно ли это произнести:

– Все под контролем.

Слова повисли в воздухе и сразу стали какими-то выхолощенными.

Морозильник гудел ровно и уверенно.

***

– А мама где? – спросила первым делом Уля.

Рита на секунду замерла, потом наклонилась и стала расстегивать на Уле куртку, как будто это сейчас было самое важное.

– Маму увезли лечиться, – сказала Рита. – В больницу.

– В какую? – Уля не дала ей закончить.

– В Центральную, – сказал я. Сказал первое, что пришло в голову, и понял, что это звучит фальшиво.

Уля прищурилась.

– В нашу? – уточнила она.

– В областную, – быстро сказала Рита. – Там онкологический центр… современное оборудование.

Уля молча прошла в дом. Разулась аккуратно, слишком уж аккуратно, обычно сбрасывала кроссовки как попало. Потом подошла к столу и положила на него дневник, открытый на странице с пятеркой по рисованию. Она всегда так делала, мол, посмотрите–ка, что сегодня получила.

– А почему раньше не увозили? – спросила Уля. – Я слышала, мама говорила, что ее не хотят брать.

Я сел как дед, придерживая поясницу, а Рита так и гремела тарелками у мойки.

– Потому что ждали очередь, – сказал я.

– На что очередь? – Уля не отставала.

– На химию, – сказала Рита, не оборачиваясь. – На капельницы. Там же все… сложно.

– А почему тогда она была дома? – Уля посмотрела на меня. – Если ей плохо, надо было сразу.

Я поймал себя на том, что начинаю злиться. Не на Улю, а на то, что она задает слишком много вопросов.

– Потому что так устроено! – вспылил я. – Не одна наша мама болеет, понимаешь? Вот и пришлось ждать.

– Чего злишься? – Уля подняла брови. – Тогда радоваться надо, что ее лечить взяли!

Рита наконец обернулась. Лицо у нее было усталое, почти серое.

– А мы и радуемся, – буркнул я.

– Что-то незаметно…

– Теперь надо по-другому, – сказала Рита. – Понимаешь? Там лекарства. Там аппаратуры много. И врачи, которые этим занимаются каждый день. Но радоваться пока что рано. Да и денек выдался тяжелый, Максим устал. Мама тебе привет передала. Сказала, чтоб ты не баловалась.

Уля покивала, но не так, как ребенок, которого на сто процентов убедили.

– А еще что сказала? – спросила она.

На душе как-то стало мерзко от таких разговоров, оттого что Рита включилась в мою же игру.

Рита быстро ответила:

– Сказала, чтоб ты не переживала. Чтоб училась. И чтоб ела нормально.

Уля посмотрела на Риту долго. Потом спросила совсем тихо:

– А почему вы не взяли меня?

Я открыл рот, но ничего не сказал. Рита присела перед Улей и взяла ее за руки.

– Потому что там тяжело, – сказала она. – Там запахи, люди, капельницы. Ты бы испугалась. А маме сейчас нельзя, чтобы ты плакала при ней.

Это было уже ближе к правде, поэтому звучало убедительнее.

Уля потерла нос.

– Она будет лысая? – спросила она.

– Может быть, – сказала Рита. – Но это не страшно. Волосы потом отрастут.

Уля кивнула, будто приняла решение.

– Тогда ладно, – сказала она. – Я ей рисунок сделаю. Передадите?

– Передадим, – ответил я.

Она ушла в комнату. Я слышал, как она там шуршит бумагой, как открывает пенал. Рита встала и закрыла кран. На кухне стало слишком тихо.

– Ты видел, как она смотрела? – спросила Рита.

– Видел.

– Она не поверила.

Я пожал плечами. Может, не на сто процентов, но все-таки. Она же ребенок, в конце концов. Главное, чтоб до сарая не добралась и меня там не застукала.

Рита посмотрела в сторону коридора, где была дверь в Улину комнату, и тихо сказала:

– Теперь ты видишь, какую дурость затеял?

Я хотел ответить резко, но не стал. Ругаться бессмысленно. Мы и так уже зашли слишком далеко, чтобы спорить о морали и прочих вещах. Да и если уж на то пошло, сообщи мы утром, так сейчас уже сидели по разным детдомам.

***