Не знаю, сколько я так сидел, очнулся только когда меня взяли за плечо. Я вскрикнул и вскочил на ноги.

– Тихо, тихо, – сказала Рита. – Это я.

– Фу… напугала.

– Максим. Нужно вызвать кого-то… скорую или полицию? Кого вызывают обычно?

Я вывел ее из комнаты под локоть, мы уселись на кухне. Поерзав, я сказал:

– Не стоит нам никуда сообщать. Ты же сама знаешь, что будет.

– Я тоже об этом думала. Но так нельзя.

– Почему? Никому нет дела. Да и никто не узнает.

– В смысле?! Максим, так нельзя.

– Ты хочешь, чтоб Уля попала в детдом? И сама тоже хочешь туда? Ладно я и ты… но что будет с Улей без нас? Чем ее там будут кормить? У нее больной желудок. У нее аллергия на все подряд. И ее характер… да она просто с ума сойдет. И мы ничего не сможем сделать.

Рита облизнула губы. Она собрала волосы в пучок, поднакрасилась немного, и скорее напоминала теперь здоровую маму. Лицо которой я уже почти забыл. Рита прятала взгляд, а я рассматривал ее в открытую. Рита подняла глаза:

– А когда папа… вернется?

– Осенью. Вроде.

Слова повисли в воздухе. Помню, как долго тянулось лето, когда мне было лет как Уле – как целая жизнь. Чем старше я становился, тем сильнее ускорялось время. Бывало, не заметишь, как месяц пролетит. Но сейчас лето представлялось бесконечностью.

– Нет. Это бред! – воскликнула Рита. – Сам посуди. Отец приедет… мы ему все скажем и… он вызовет полицию и…

– Ну? И что будет? Зато ты лучше меня знаешь, что будет, если вызвать их сейчас. Нас троих отправят по разным детдомам. Может быть, даже в разные города вообще. Отец выйдет и… что думаешь, мы вернемся? Никто не отдаст бывшему зеку детей обратно так просто, пускай даже он наш отец. Это займет месяцы. Я вообще сомневаюсь, что отдадут. А если и да, то пройдет гораздо больше времени… Так, что будет потом? После я выхожу из детдома, но мне тоже не дадут взять над вами опеку. Почему-то у меня такое ощущение. Следовательно, нужно будет подождать несколько лет, прежде чем тебе стукнет восемнадцать. И Уля за это время… в общем, ты понимаешь. Она просто загнется в приюте и всем будет по барабану. А если и не загнется, то это будет совсем другой ребенок.

Рита сложила руки на столе и положила голову на кисти. Потом глухо сказала:

– Ну говори свой вариант. И где гарантии, что отца не лишат родительских прав? Когда он освободится. После того, что ты хочешь сделать.

– Об этом я тоже думал. Но если мы звоним сейчас, то как бы все понятно. А если ждем отца, то есть надежда.

– Это неправильно.

Рита сказала это, не поднимая головы.

– Кто вообще устанавливает эти правила? Мы жили сами и ухаживали за мамой, а не она за нами. Мы решали все вопросы с ее лечением. У нас есть деньги. А в детдом я не хочу.

Рита подняла голову. Нос у нее распух и покраснел, но глаза были сухие. Она встала. Налила воды в стакан и залпом его осушила.

– У нас есть деньги? – эхом отозвалась Рита.

– Да.

Мама как будто чувствовала. Большая часть денег была переведена в наличную валюту, ну собственно, этому всегда учил отец. А еще драгоценности. Само собой, из-за долгого лечения часть запасов растаяла, но кое–что еще сохранялось. Точной суммы я не знал, но мама упоминала, где следует искать заначку. Мы еще тогда чуть не поссорились. Она говорила «если со мной что-нибудь случится, ты должен знать, где деньги». А я все отмахивался и не хотел слушать.

– Но мы же не можем держать ее вот так… в комнате. Она же… ты понимаешь.

– Понятное дело.

– А если они заподозрят что-то? Врачи. Придут и проверят.

За окном залаял Джек и мы вздрогнули. Послышался приглушенный соседский голос, потом лязгнул металл.

– Я тебя умоляю. Хоть раз приходили? До них не дозвонишься, чтоб лекарства взять. Они даже не вспомнят.

– А если нет?

– Ну… Посмотрим. Всем пофигу на нас, пойми. Кроме нас самих. Нашей семьи. Отец выйдет и все наладится, вот увидишь.

Я обнял Риту, она уткнулась мне в плечо и заплакала. Я погладил ее по волосам. Сам не знаю, что на меня нашло. Никогда так не делал… да и не обнимались мы особо, разве что когда поздравляли там друг друга с Днем рождения.

Она внезапно отстранилась и подняла голову:

– А что мы скажем Уле?

– Скажем, что маму забрали в больницу. И никого не пускают.

– Она не поверит.

– Ей больше ничего не останется. Или предлагаешь, показать ей? Когда Уля придет из школы? Все равно рано или поздно придется.

– Нет.

– Тогда что? Мой вариант? Или можешь позвонить в скорую и полицию.

Рита застонала, отпрянула от меня, заламывая руки. Потом ушла в свою комнату. Конечно, это был бы самый простой вариант. Пара звонков и можно ни о чем не думать. Пускай все будет так, как будет.

Но сам-то я уже давно принял решение. Мне лишь нужно было немного времени, чтоб обдумать детали.

***

Не раз замечал, что намеки на все, что с нами случаются, разбросаны повсюду. Каждый день мы их видим, но предпочитаем не замечать.

Когда мне было лет семь–восемь, короче, когда я был как Уля, я ходил хвостом за старшими пацанами, и воображал, что это мои лучшие друзья. Они давали мне всякие идиотские задания, отпускали шуточки. Играли в прятки – заставляли меня водить, а сам уходили домой.

Но это ладно. Однажды они спрятали меня…

Сейчас я глядел в колодец и вспоминал тот страх. Видел стены из булыжной кладки, позеленевшие от мха. Тоннель заканчивался плещущей чернотой, зрачком великана, и источал сырость, несмотря на то, что все лето с неба и дождинки не упало.

Тогда я смотрел снизу вверх и видел кругляш неба: сначала голубой, потом синий, фиолетовый и черный, со звездами. Ненадолго ко мне заглянула луна… я сидел внизу и стучал зубами от холода. Звать кого-то уже не мог, так охрипло горло. Колодец находился в отдалении от заброшенного участка, так что меня никто не слышал.

Когда наступило утро, я уже подумал, что буду целую вечность сидеть тут, но внезапно услышал шаги. Пацаны вернулись. Они не смеялись, как прежде, не кидали комья земли и камешки. Они спустили мне веревку, и я не смог по ней выбраться. Обвязал себя за пояс, но, когда они стали тянуть, она врезалась в ребра, сдавила живот, так что и дышать было невозможно и я зарыдал.

Пацаны сказали: «Не боись Макс, ща», и спустя еще немного притащили веревочную лестницу – у одного из них была дома шведская стенка для младшей сестры, с качелями и канатом. Лестница оказалась коротковата и я не мог допрыгнуть и зацепиться на нижнюю перекладину. Тогда кто-то из пацанов спустился и подсадил.

Никто потом со мной не разговаривал. И не смеялся с пятна между ног. На дне колодца было сухо, никакой тебе гниловатой водицы, и пахло от штанов мочой. Меня отвели домой… и там стояла тишина. Вот такая практически, как сейчас. Мамы не было, отца тоже.

В сарае я нашел тачку и брезент. Зачем-то захватил перчатки… Неужели я брезгую человеком, который еще вчера для меня так много значил?

Наверное, на автомате захватил. В фильмах всегда перчатки надевают. Ну или почти всегда.

Да и дело не в брезгливости, а в правилах безопастности. Конечно,это моя мама… но уже мертвая.

– Как мы это сделаем? – спросила Рита. – Через дядя Васин участок?

– Там Джек.

– Вот именно!

– Возможно, по улице. Только сперва посмотрю, что там с колодцем. Мы прикроем тело чем-нибудь.

Рита бродила по кухне, заламывая пальцы. Потом рывком развернулась ко мне, выжигая взглядом:

– Ты вообще представляешь, во что она превратится? За несколько месяцев? В сыром колодце?

– Читал кое–что. Уж об этом я позабочусь, сестренка.

– Не называй меня так. Если нас застукают… Будет хуже.

– Мы сделаем это ночью.

– А Уля, ты забыл?

– Пока оставим тело в сарае. Замок повесим.

Рита опять заходила по кухне. Половицы поскрипывали.

– Пока все не зашло далеко, лучше…

Я хлопнул по столу ладонью, в ушах зазвенело.

– Это решено! Мы не будем это обсуждать! Пока я думаю, как все устроить получше, ты грузишь меня какой-то чушью. Уже достала блин. Мне это очень хочется, думаешь?! Да мне насрать. Похрен вообще, давай, звони кому хочешь. Ничего не буду делать. Езжай в детдом, я уж как-нибудь сам перебьюсь пару месяцев!

Рита глядела на меня, приоткрыв рот. Потом взметнула волосами и выскочила из кухни.

Я опустил взгляд и увидел красноту. Разбил вазочку, любимую мамину вазочку… она из нее ела малиновое варенье, клюкву с сахаром. Только сейчас это не клюква на столе и не варенье, это моя кровь. Руку порезал…

Чертыхнувшись, я оторвал от рулона бумажное полотенце и промокнул ладонь. Бумага тут же потемнела.