ГЛАВА 10. Опять двадцать пять!

Я курил в беседке, потому что там, в тени, хоть немного отпускало. Дом вроде как был точно таким же, но теперь от него тянуло чем-то чужим. Не запахом – ощущением, что ли. Как будто внутри жила не семья, а «ситуация» и она смотрела на меня сквозь стены.

Я сидел на лавке, опираясь локтями на колени, и смотрел, как дым расползается в воздухе тонкими нитями. День был самый обычный: солнце, пыль на дорожке, духота. Но все равно казалось, что, если повернуть голову, я увижу не двор, а зал ожидания, и сейчас кто-то выйдет и назовет мою фамилию.

Калитка звякнула.

Я услышал шаги по гравию – тяжелые, уверенные. Дернулся и машинально спрятал сигарету между пальцами, по старой привычке, будто мне снова десять лет и я курю за гаражами.

– Расслабься, – сказал дядя Вася. – Я ж не папка твой.

Он подошел к беседке и встал рядом, как будто так и надо. Не спросил, можно ли. Впрочем, чего удивляться? И если в ТОТ ДЕНЬ излишние назойливость и любопытство соседа были лишь частью коктейля, выедавшего мозг, то сейчас они прямо забирались мне иголками под кожу, да и под одежду тоже. Будто бы дядя Вася прощупывал меня невидимыми усиками, желая все получше разузнать.

Хотя по лицу ничего не скажешь – спокойное и довольное. Как у человека, который просто шел мимо и решил заглянуть.

– Здрассти, – бормотнул я.

– Здоров, – сказал Дядя Вася. – Как оно?

– Да так, – ответил я и неуклюже затянулся. – Нормально…

– Поделись сигареткой.

Я вынул пачку и отдал ему. Дядя Вася щелкнул зажигалкой, прикрыл огонек ладонью. Закурил не спеша, выпустил дым в сторону огорода.

– Жара сегодня, – сказал он, зажав сигарету между заскорузлыми пальцами.

– Ага.

Мы помолчали, а он и не спешил. И когда я уже почти поверил, что Дядя Вася реально просто так заглянул, он коротко выдохнул вместе с дымом:

– Что там с сараем?

У меня в голове будто ведро с болтами уронили, зазвенело так.

От удара я оправился быстро и нашелся:

– Да так… мешки все негодные. Ну… штукатурка там. Все строительное. Срок годности истек.

– Истек, значит… А что с канализацией? Ты там копал еще что-то, в погребе.

– Да тоже разобрался.

– Молодец, – кивнул Дядя Вася. – Вы, молодые… находчивые. Люблю молодежь! Не знаю, чего вас все хают. Смышленые ребята же. Вот кое–что странно только.

– Что странно? – после очередной затяжки голос у меня звучал сипло.

Он посмотрел на меня внимательно, но улыбался, как будто разговор про погоду.

– Да обычно, если проблемы с канашкой, сантехника зовут, – сказал он. – А ты там с лопатой копал. И рука у тебя перебинтована.

Я промолчал. Почувствовал, как дым в горле встал колом, будто я вдохнул не сигарету, а пыль.

– Говорю же, сам разобраться решил. Посмотреть. Если не смог бы, тогда бы сантехника вызвал.

– Я не лезу, – продолжил дядя Вася. – Просто времена сейчас такие. Если где-то копают, если кто-то суетится, а потом вдруг проблемы – спрашивать начнут всех. И меня тоже.

– Какие проблемы? – в груди у меня похолодело. – У нас все нормально. Дядя Вась, вы о чем вообще?

– Нормально, – повторил он. – А мать твоя где?

Я ждал этого вопроса, но все равно внутри что-то просело.

– Лечится, – сказал я. – В больницу забрали.

– В какой больнице?

– В областной.

– И давно?

– Со вчера.

Дядя Вася чуть приподнял брови.

– Со вчера, – повторил он. – И без «скорой», без шума. Лихо у вас все получилось.

– Мы сами отвезли, – сказал я. – Врачей пока дождешься.

– На чем? – спросил он.

– На такси.

Дядя Вася хмыкнул, будто услышал что-то сомнительное, но спорить не стал.

– Ладно, – сказал он. – Мне-то что. Я не следователь. Богатые, значит, раз на такси катаетесь.

– Мы не до самой больницы… просто отсюда до городской, до БСМП. А уж оттуда на «скорой» поехали.

Он покивал, как будто не особо слушая. Затянулся, стряхнул пепел.

– Я человек простой, – продолжил он. – Мне лишнего знать не надо. Я люблю, чтоб по–людски, и чтоб потом не вышло, что я рядом жил и ничего не видел.

Я почувствовал, как внутри начинает подниматься злость. Но сдержался:

– Вы за своим хозяйством приглядывайте. А то Джек к нам опять забегал.

Он спокойно посмотрел на меня. Потом кивнул в сторону дома.

– Погреб у вас под кухней, да? – спросил он вдруг.

У меня внутри все сжалось.

– А что? – спросил я.

– Да так, – сказал он. – Ты тогда какой-то дерганный был. И сдается мне, наплел с три короба, что сам там починил. Вдруг потом ко мне вода пойдет?

Я опешил, но вместе с тем и расслабился немного.

– Хотите… можете сами посмотреть.

– Вот видишь, – сказал он спокойно. – Если бы все было нормально, ты бы так не дернулся.

Я стиснул зубы.

– Пожалуйста, заходите. Мне же и лучше будет и спокойнее.

Я пошел первым. Шел медленно, специально, будто это не я веду его в дом, а просто показываю дорогу. Внутри все сжималось, но снаружи я старался держаться ровно. Дом принял нас тем же запахом – теплым, кухонным, чуть сладковатым. От этого стало еще хуже: слишком обычное место для такого разговора.

– Проходите, – сказал я и сам удивился, что голос не дрогнул.

Дядя Вася зашел следом, оглядывал все, как впервые, хотя бывал тут десятки раз. Мне казалось, что он специально тянет, давая мне время накрутить себя еще сильнее.

Я подошел к люку. Руки на секунду зависли в воздухе. В голове пронеслось сразу все: а вдруг я что-то не закрыл, не задвинул, не смыл; а вдруг земля выглядит слишком свежей; а вдруг запах – не такой, как должен быть. Глупо, конечно. Но в тот момент мне казалось, что любая мелочь может меня выдать.

Я откинул крышку погреба.

Дерево скрипнуло сухо, знакомо. Из погреба пахнуло сыростью и подвальным холодком. Никакой вони, никакой жути. Просто земля и старая труба, уходящая в стену. И конечно, куча следов моей недавней работы.

Дядя Вася наклонился. Достал из кармана комбеза фонарик – маленький, но яркий. Щелкнул кнопкой и посветил вниз. Луч медленно скользнул по стенам, по ступенькам, по полу. Я следил за этим светом, как за стрелкой детектора лжи.

– Ага, – сказал он. – Вот она.

– Труба, – сказал я. – Старая еще. Батя говорил, что ее менять надо было, да руки не дошли.

– Вижу, – кивнул он. – Тут и правда могло поддавливать.

Он присел на корточки, наклонился еще ниже, посветил под другим углом. Я стоял рядом и чувствовал, как у меня по спине медленно стекает пот. Хотелось сказать что-нибудь – любое слово, лишь бы нарушить эту тишину. Но я молчал.

Дядя Вася пошевелил ногой землю у стены, поковырял носком ботинка.

– Свежая, – сказал он, но без нажима. Скорее констатируя.

– Копал, – ответил я.

Он хмыкнул.

– Копал… Ну да. Воняет она, зараза.

– Так вы спускаться будете?

Он еще раз посветил, задержал луч на трубе, потом выключил фонарик и выпрямился. Посмотрел на меня уже не так внимательно, как раньше. Будто что-то внутри него наконец-то встало на место.

– Ладно, – сказал он. – Вроде ничего такого.

Я аккуратно выдохнул. Только сейчас понял, что все это время дышал через раз.

– Я ж не с наездом, – продолжил он, отходя на шаг. – Сам понимаешь… Если что – первым меня дергать будут.

– Понимаю, – сказал я. Хотя что я там понимал? Знает дядя Вася мой секрет или реально беспокоится про трубу?

А еще я думал о том, что было бы, увидь дядя Вася тот сверток на полу.

Дядя Вася кивнул, будто это был правильный ответ. Я закрыл люк. Крышка легла ровно, без перекосов. Этот глухой стук дерева показался мне самым приятным за весь день.

– Ну смотри, – сказал дядя Вася уже у двери. – Если что – ты говори. По-соседски помогу.

– Хорошо, – сказал я.

Он обулся, вышел на крыльцо, остановился на секунду.

– А мать… – начал он и тут же махнул рукой. – Ладно. Выздоравливать ей.

– Спасибо, – сказал я.

Калитка хлопнула. Шаги по гравию удалились. Я постоял еще немного, прислушиваясь, потом закрыл дверь на замок и прислонился к ней спиной.

Дом снова стал просто домом. По крайней мере, на какое-то время.

Я прошел на кухню, сел за стол и закрыл глаза. Тело наконец-то отпустило. Мысли расползались, как дым – медленно и без формы, и я поймал себя на том, что впервые за весь день чувствую что-то вроде облегчения. Все нормально, сказал я себе. Пока что – нормально.

***

Ночью мне все слышалось скреб-поскреб и чудилось запотевшее стекло и ногти, все колупающие его почем зря, стучащие изнутри. Я пару раз проснулся с криком, весь потный, с кислятиной во рту. Когда в окно что-то взаправду стукнуло, я чуть в штаны не наложил. Я какое-то время вглядывался в ночь. Ветер или что?..

Тишина была такая, что от нее начинало звенеть в ушах. Дом стоял и молчал, будто обиженный. Даже холодильник в кухне молчал, и это пугало сильнее любого гудения. Я подумал, что, если сейчас в сарае вдруг выключится морозилка, я узнаю об этом только утром. Будет ли это проблемой? С чего вообще такие навязчивые идеи…

Я босиком прошел по холодному линолеуму, остановился над люком и прислушался. Бред, конечно. Из погреба ничего слышно быть не могло. Там и так сыро и тихо. Но мне казалось, что если я постою еще минуту, то уловлю какой-нибудь шорох. Как будто под полом кто-то дышит.

Покачав головой, я пошел в коридор, к спальням. Дверь в комнату Ули была приоткрыта, и оттуда пахло детским шампунем.

Уля спала, завернувшись в одеяло как в кокон. Я увидел лишь часть ее челки, и почему-то подумал, что она совсем не должна знать ни про какие слова вроде «онкология», «химия» и «рак». Она должна думать о летних каникулах и о том, какое мороженое ей принесет мама.

А ведь если бы не я, она бы уже сейчас узнала, что мама никогда ничего больше не принесет. И ничего не скажет. И мы бы, может быть, побывали на кладбище, где всегда пронизывающий ветер, и по очереди кинули бы по горсти земли в раскрытую пасть могилы. И комья бы загремели по крышке гроба…

В комнате Риты света не было, но я понял, что она опять не спит, как и прошлой ночью.

– Не спишь?

– Угу. Тоже кошмары? – ответила она после паузы. Голос был ровный, но сухой. И тут же добавила: – А что будет, если раскроется?

– Ну… зависит от. Раньше папа освободится или позже.

– А если…

– Не начинай, – предупредил я.

– …если он вообще не освободится?

– Думал о таком. Тогда… все зря. Ладно, хватит уже. Если бы да кабы.

Я вернулся на кухню и выпил воды прямо из-под крана. Вода была тепловатая, и от нее во рту стало еще хуже.

На улице меня окутала блаженная прохлада. Я прошел по дорожке к сараю, ловя себя на мысли, что стараюсь не шуметь – а ну как Джек залает и дядя Вася проснется.

Замок на сарае щелкнул громче, чем мне хотелось. Я замер, прислушался, но вокруг было все то же – тишина и ночные звуки, которые ничего не значат. Я вошел внутрь, зажег свет.

Морозилка гудела.

Ровно. Уверенно. Как днем. Как будто она вообще не знает, что от нее зависит.

Я подошел ближе и посмотрел на панель. Зеленые цифры светились спокойно, почти издевательски.

«–18».

Я стоял и смотрел на них, пока не понял, что не моргаю. Нажал кнопку, как будто цифры могли внезапно передумать. Не передумали.

«–18».

Я мог бы уйти. Должен был уйти. Но вместо этого я положил ладонь на крышку, как тогда, и мне показалось, что через пластик идет холод, сочится наружу. Как будто морозилка делится им со мной.

В какой-то момент мне почудилось, что гудение меняется. Становится тише, потом громче, как дыхание. Я наклонился ближе, будто хотел услышать слова, и тут за дверью, в темноте, что-то скрипнуло.

Я отшатнулся. Сердце ударило так, что я почти согнулся. Прислушался. Тишина.

Я сам себя ненавидел за это. За то, что дергаюсь от каждого щелчка и за то, что слушаю гудение и жду какого-то волшебства.

Я выключил свет и вышел, запер сарай.

И только сделав пару шагов, понял, что не один.

У калитки, босая, в длинной ночной рубашке, стояла Уля.

Она не смотрела на меня. Она смотрела на сарай.

– Уля… – сказал я шепотом. – Ты чего здесь?

Она медленно повернула голову. Глаза были закрыты.

– Маме холодно, – сказала она тихо. Не как вопрос. Как сообщение.

У меня внутри что-то оборвалось.

– Уль, – я подошел ближе и взял ее за плечи. Они были теплые. – Пойдем в дом. Ты спишь.

Она не сопротивлялась. Но, когда я разворачивал ее обратно, она снова посмотрела в сторону сарая и прошептала, почти беззвучно:

– Там холодно. Ей плохо.

Я прижал ее к себе крепче, чем нужно.

– Пойдем, – повторил я. – Это сон просто.

Уля позволила увести себя в дом. Шла послушно, как ребенок, которого ведут в туалет ночью. В коридоре я уложил ее обратно в кровать, укрыл, поправил одеяло.

Через минуту она уже дышала ровно.

Я стоял над ней еще какое-то время и смотрел, как поднимается и опускается грудь. Потом тихо вышел и закрыл дверь.

Я лег на диван в зале, не раздеваясь. Где-то в стенах что-то мерно потрескивало, личинка-древотес, может быть. Я закрыл глаза и все видел те же зелененькие цифры «18».

За миг как провалиться в сон, я подумал, что самое страшное – не то, что морозилка когда-нибудь перестанет держать холод. И не то, что все это вскроется, обнаружится, а ведь сто процентов об этом узнают люди. Не один человек, и не два, а много людей услышит об этой истории.

Нет, самое страшное, что я уже привык проверять чертову морозилку, и это уже стало рутиной.