Сергей Чупринин

Явление Горбачева. Начало

Из рассказов о перестройке

1.

С чего все началось?

С того, что к Александру Николаевичу Яковлеву, недавно назначенному директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, приехал вдруг директор Института Африки АН СССР Анатолий Андреевич Громыко и сказал: «Александр Николаевич, чтобы не наводить тень на плетень, я изложу то, что сам думаю по этому поводу. Если это покажется неприемлемым, то будем считать, что я говорил только от своего имени и по своей инициативе. Мой отец уверен, что возглавить партию в сложившихся условиях может только Горбачёв. Он, Громыко, готов поддержать эту идею и сыграть инициативную роль на предстоящем заседании Политбюро. В то же время отцу надоело работать в МИДе, он хотел бы изменить обстановку. Речь идет о Верховном Совете СССР».

Заманчивое предложение было незамедлительно доведено до адресата, и — продолжает вспоминать будущий архитектор перестройки — Михаил Сергеевич Горбачёв, самый молодой тогда из членов Политбюро, после некоторого раздумья ответил принесшему добрую весть: «Передай Андрею Андреевичу, что мне всегда было приятно работать с ним. С удовольствием буду делать это и дальше, независимо от того, в каком качестве оба окажемся. Добавь также, что я умею выполнять свои обещания».

«Ответ был осторожным, но ясным», — говорит Яковлев. Надо, следовательно, готовить почву, и, хотя о подробностях переговоров в узком, предельно узком кругу принимавших решение мы, конечно, уже никогда не узнаем, но известно, что, — сошлемся на свидетельство Виктора Васильевича Гришина, проигравшего тайное соперничество, — «самой активной фигурой в этом деле был Лигачёв — секретарь ЦК КПСС по кадрам. В течение 1983–1984 годов ему удалось расставить на ключевые посты первых секретарей обкомов и крайкомов КПСС около 70 процентов своих людей, которые готовы были выполнить любое его указание, обеспечить арифметическое большинство при голосовании на Пленумах ЦК по любому вопросу».

Да, — подтверждает Валерий Болдин, — «в ту пору кадры партии были в его руках, и он беседовал не с одним десятком членов ЦК, секретарей обкомов и крайкомов, прося их о поддержке при избрании Горбачёва генсеком на внеочередном Пленуме в 1985 году». «Егор Лигачёв встречался в эти дни с ведущими периферийными членами ЦК, убеждая их поддержать Горбачёва», — свидетельствует Александр Яковлев. И Борису Ельцину, сидевшему еще первым в Свердловске, вспоминается то же самое: «Большая группа первых секретарей сошлась во мнении, что из состава Политбюро на должность Генсека необходимо выдвинуть Горбачёва — человека наиболее энергичного, эрудированного и вполне подходящего по возрасту. Решили, что будем делать ставку на него. Побывали у некоторых членов Политбюро, в том числе у Лигачёва».

Оставалось только ждать.

Недолго, впрочем. В 19 часов 20 минут 10 марта 1985 года Константин Устинович Черненко, правивший шестой частью суши всего год с маленьким, и правивший, как все шутили, не приходя в сознание, наконец-то скончался. И уже в 22 часа все бывшие в Москве члены и кандидаты в члены Политбюро, все секретари ЦК были собраны на экстренное заседание. Чтобы решить, как пройдут траурные мероприятия, а главное — назначить председателя похоронной комиссии.

Проголосовали, тут-то как раз почин подал старейший среди вождей Громыко, за Горбачёва. И по традиции, успевшей сложиться за пятилетку гонок на лафетах, это означало, что дело сделано: кто хоронит, тот и всходит на опустевший трон.

Все причастные к судьбоносному событию могли выдохнуть. И вожди, и Александр Николаевич Яковлев. Он, в ту пору всего-навсего директор академического института, успел подружиться с заместителем председателя КГБ Владимиром Александровичем Крючковым (доверительно беседовали, ходили вместе в сауну…), и этот поздний вечер провел в крючковском кабинете на Лубянке: ждали, пока с известием, кому быть живым и хвалимым, позвонит «свой человечек» из приемной Политбюро.

И вот он позвонил. А дальше все по протоколу — ночными и утренними рейсами вызвали в Москву иногородних членов ЦК, не стали даже дожидаться задержавшегося в Штатах Владимира Васильевича Щербицкого, еще одного потенциального претендента на высший пост, чтобы уже в 17:00 на следующий день собраться на свой внеочередной пленум.

«По предварительной договоренности с Громыко, — вспоминает Михаил Сергеевич, — мы встретились минут на двадцать раньше назначенного времени.

Привожу по памяти состоявшийся тогда диалог.

— Андрей Андреевич, надо объединять усилия: момент очень ответственный.

— Я думаю, все ясно.

— Я исхожу из того, что мы с вами сейчас должны взаимодействовать».

Так оно и вышло. Первым, как и было условлено, на пленуме взял слово Громыко: «Когда думаешь о кандидатуре на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачёве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор <…> Думаю, что мы, не колеблясь, можем сказать, что не ошибемся, если изберем его Генеральным секретарем ЦК КПСС».

Его тут же поддержали все, все, все — от проигравшего Гришина до председателя КГБ Чебрикова, который еще на предшествовавшем пленуму заседании Политбюро заявил: «Чекисты поручили мне назвать кандидатуру т. Горбачёва на пост генерального секретаря ЦК КПСС».

Естественно, что и участники пленума отдали свои голоса Горбачёву тоже единодушно. И не только потому, что со сталинских еще времен знали: слушаться начальство надо беспрекословно. Но еще и потому, что, выступая с тронной речью, Горбачёв их заверил: «Нам не нужно менять политику. Она верная, правильная, подлинно ленинская. Нам надо набирать темпы, двигаться вперед, выявлять недостатки и преодолевать их, видеть наше светлое будущее».

Своей жене, вернувшись на дачу после того самого полуночного заседания Политбюро, где все решилось, он, однако же, сказал совсем другое: «Так жить нельзя».

И возникает вопрос, сознательно ли обманывал Михаил Сергеевич своих товарищей по партии, обещая им, что ничто не переменится? Или сам еще не знал, как оно дальше пойдет? Или все-таки прав Александр Николаевич Яковлев, и действительно «в конкретных условиях 1985 года было бы политическим мальчишеством, губительным авантюризмом предложить правящей номенклатуре некий “план” коренной реформации общественного строя, включающий в себя ликвидацию моновласти, моноидеологии и монособствености»?

2.

«Страна, — процитируем дневниковую запись Игоря Дедкова, — замерла в ожидании».

А Горбачёв произнес, разумеется, ритуальную речь на похоронах своего предшественника, но, как всеми было отмечено, без особой скорби, так что в народ тут же пошел анекдот: «Черненко посмертно награжден медалью “За освобождение Кремля”».

Тут пора бы новому вождю и за дело браться. «Чем он занят? Все ждут от него двух вещей — Афганистана и освобождения Сахарова», — уже через две недели после восшествия Горбачёва на трон записывает в дневник журналистка Татьяна Юрьева. «Окончательно я ему поверю, если: 1. он вернет Сахарова, 2. разрушит Берлинскую стену и 3. закончит войну в Афганистане», — говорит друзьям историк Натан Эйдельман. «Для меня было два кардинальных условия для того, чтобы я поверил в то, что действительно начинается какая-то новая пора, — это конец Афганской войны и возвращение Сахарова», — свидетельствует критик Игорь Виноградов. И тот же набор «реперных точек, прохождение которых должно было подтвердить серьезность намерений нового руководства», фиксирует экономист Виктор Шейнис: «Во внешней политике — уход из Афганистана, во внутренней — возвращение из ссылки Сахарова, в идеологии — возобновление разговора о сталинизме». И ведь не только советские интеллигенты, но и эмигранты в Кельне готовы были тогда поверить Горбачёву, но, — сошлемся на Льва Копелева, — опять-таки «при трех условиях: прекращение войны в Афганистане, возвращение Сахарова в Москву и освобождение всех узников совести».

Это еще случится, но позже, позже. А пока молодой, 54-летний властитель полумира будто следует совету неведомого ему поэта: «Не волноваться. Нетерпенье — роскошь, / Я постепенно скорость разовью…»

И, твердо зная, что даже в насквозь прогнившей системе, по замечанию товарища Сталина, «кадры решают всё», начинает, как, впрочем, положено новой метле, с чисток.

Первым лишился насиженного места заведующий общим, то есть главным, отделом ЦК Клавдий Боголюбов — он действительно зарвался: не только хапал все, до чего руки дотягивались, но и «назначил» себя Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и Государственной премий, даже выбил себе орден Отечественной войны, на которой ни дня не был.

И понеслось. Прогнали скалозуба Алексея Епишева, начальствовавшего в Главном политическом управлении Советской армии и Военно-морского флота. Освободили от должности министра внутренних дел Виталия Федорчука — он вроде бы собирал компромат на Горбачёва в бытность того первым секретарем Ставропольского крайкома партии. Удалили главного редактора журнала «Коммунист» Ричарда Косолапова — он готовил программу для неудачливого горбачёвского конкурента Виктора Гришина. И вообще всех, кто своей непотопляемостью вызывал всеобщую ненависть, — председателя Гостелерадио Сергея Лапина, председателя Госкино Филиппа Ермаша, заведующего отделом пропаганды ЦК Бориса Стукалина, заведующего отделом культуры Василия Шауро и курировавшего литературу его бессменного зама Альберта Беляева…

И это только самые заметные персоны. Вообще же, — сказано в постановлении «Некоторые итоги деятельности Политбюро и Секретариата ЦК КПСС за 1985 год», — «в 1985 году произошло заметное обновление состава руководящих кадров в партийных, советских, государственных органах, на многих участ­ках хозяйственного строительства, в том числе на постах: первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов партии — 48; заместителей председателя Совета министров, министров, председателей государственных комитетов СССР — 30, председателей Президиумов Верховных Советов, председателей Советов министров республик, председателей крайисполкомов и облисполкомов — 59. Сменилось 8 заведующих отделами ЦК КПСС».

Дальше — больше. В конце февраля — начале марта 1986 года проходит XXVII партийный съезд, и состав Центрального Комитета обновляется почти на- половину. Горбачёвские назначенцы в ведомствах и на местах, стремясь выслужиться, тоже лютуют, равняясь свирепостью на специально выписанного из Свердловска в Москву Бориса Ельцина. Из тридцати трех первых секретарей райкомов партии он в первые же недели заменил двадцать три. И, — как рассказывает отрешенный от власти в столице Виктор Гришин, — «подвергнувшиеся гонениям и унижениям работники, естественно, глубоко переживали невзгоды. Бывшие первые секретари Киевского и Перовского райкомов партии, не выдержав гонений и унижений, выбросились один с седьмого этажа административного здания и разбился насмерть, другой — с четвертого этажа строящегося здания, отделавшись травмами. Некоторые изгнанные секретари райкомов партии, председатели райисполкомов, хозяйственных и общественных организаций серьезно заболели (инфаркты миокарда, нарушение кровообращения и т.д.), оказались в больницах. Естественно, пострадали семьи, близкие изгнанных работников».

Вообразите себе страх и трепет правящего класса, когда заменяют даже самых незаменимых, а печать, и «Правда» здесь застрельщиком, неистовствует: гнать прозаседавшихся, лишить их спецпайков и привилегий, разрушить их корпоративное единство. «Всякое видал, но такой озлобленности центрального органа партии против кадров партии не помню, — записывает в дневник второй секретарь Пензенского обкома Георг Мясников. — Это — разбой и демагогия, рассчитанные на самые дешевые обывательские настроения. Читать противно и работать не хочется. Дождались перемен! Но к лучшему ли они?»

Это второй, третий, четвертый уровень номенклатуры. Но горько пожалеть о своем опрометчивом выборе пришлось и тем, кто единогласно проголосовал за Горбачёва поздним вечером 10 марта.

Новый генсек отплатил им самой черной неблагодарностью: последовательно смещены Григорий Романов и Виктор Гришин, пали Николай Тихонов, Динмухаммед Кунаев, Василий Кузнецов, Владимир Чебриков, Пётр Демичев, Михаил Зимянин, Борис Пономарёв, Михаил Соломенцев, Иван Капитонов, Константин Русаков, не сразу, но будут выброшены из круга вождей Гейдар Алиев и Владимир Щербицкий — всё по сути Политбюро, весь Секретариат ЦК.

Никакого снисхождения не было проявлено даже к Громыко. Титул номинального главы государства Андрей Андреевич на три года, правда, получил, но обживаться был вынужден в странной роли. «Он, — свидетельствует Ельцин, — как бы существовал, что-то делал, с кем-то встречался, произносил речи, но на самом деле вроде бы и не нужен был никому». Словом, «оказался выключенным из реальной политической жизни». Так мало того, на заседаниях Политбюро Горбачёв его еще и унижал всяко, к советам старейшины партийного ареопага демонстративно не прислушивался, а отобрав себе в 1988 году вопреки договоренностям пост председателя Президиума Верховного Совета, еще и похоронил не по-людски. Не у Кремлевской стены, как того требовал партийный этикет, но — будто бы «по просьбе родственников» — на Новодевичьем кладбище, и даже на прощании Горбачёв не присутствовал, отправившись за день до похорон в Париж…

Среди власть имущих и власть теряющих зашелестели шепотки, что неизменно улыбчивый (на публике), охотно (вроде бы) откликающийся на чужие мнения новый генсек на самом-то деле «человек с ледяным сердцем». Но в политике, видимо, действительно не до сантиментов. Так что доверившихся ему сподвижников выбивал Горбачёв и по одному, и кучно. Выбил чуть ли не всех до единого, и удивительно, что бюрократы, хотя бы даже из инстинкта самосохранения, не попытались объединиться, чтобы свергнуть смертельно опасного самодержца на манер того, как, поднатужась, свалили Хрущёва в октябре 1964 года.