Море вечно одинаковое – и вечно иное.

Оно неутомимо наступало и отступало, приносило с собой свои перепады настроения и свои волнения, отражая небо и всех, кто в него смотрится.

Шарлен стояла босиком на песке, пока вода ласкала ее, но не хотела видеть свое отражение.

Теплое солнце согревало спину, а морской бриз надувал слишком просторную рубашку. Шарлен держала в руках хромированную таблетницу, доставшуюся от отца. Каждый день она носила ее с собой, чтобы испытать себя. Она до сих пор не приняла ни одной таблетки ксанакса, ни единой. Она отказалась от химической защиты, оставшись наедине со своим разумом, со своими эмоциями.

Начиналась ее третья неделя в Мексике, на маленькой вилле, стоящей на краю безлюдного полуострова. Она опустошила свой банковский счет, чтобы позволить себе эту поездку, но это не имело никакого значения. Она была здесь одна и проводила дни, всматриваясь в пейзаж, гуляя, плавая, размышляя.

Мать раз двадцать пыталась с ней связаться, но Шарлен не хотела ее слышать. В их отношениях было слишком много токсичного, она еще не готова. Здесь на нее никто не смотрел, не судил, она была незнакомкой, чужой и хотела бы навсегда спрятаться за своей безымянностью.

Она уехала далеко от всего и от всех. Но не от самой себя.

Несколько дней после штурма были особенно тяжелыми. Она прокручивала каждое мгновение этих почти двенадцати часов. Она запретила себе звонить Янису и была рада, что он поступает так же. Все, что они пережили той напряженной ночью, не могло ни к чему привести. И не должно было ни к чему привести. Вот и все.

Шарлен дождалась похорон Луиджи. Она держалась в стороне от всех; испытывая жгучий стыд, положила розу на его гроб, затем собрала вещи и улетела. Ее должны были вызвать на допрос в полицию, как и всех участников этого дела, но Шарлен было все равно. Она больше не могла включать радио, телевизор или Интернет и натыкаться на заголовки о захвате заложников и смерти Поля Даки-Феррана.

С тех пор более сорока пяти женщин выступили со свидетельствами против него. Все меньше его сторонников осмеливались заявлять, что это оскверняет память покойного. Постепенно становилось очевидно: за образом любимого телеведущего французов скрывался эгоцентричный хищник, который, конечно же, никогда не признал бы ничьих обвинений. Дошло до того, что некоторые уверяли, будто он прекрасно видел, что держит в руке, и просто решил покончить с собой. Однако первые же отчеты следствия не подтвердили этих домыслов.

Его жена хранила молчание и пряталась от журналистов, не желая отвечать на вопросы, знала ли она, каким на самом деле был ее муж и действительно ли она закрывала глаза на его похождения, как утверждали слухи?

Шарлен покинула Францию и свой канал. Кого-то из коллег ей будет сильно не хватать, кого-то меньше. Официально она была в отпуске, чтобы прийти в себя. Но заявление об уходе уже отправлено. Она прощалась не только с каналом, но и со своей профессией.

Она не создана для такой работы, да и никогда не была. Она только разрушала себя, теряла свое «я».

На нее упала чья-то тень: кто-то стоял за спиной, и она нахмурилась. Она обернулась; сердце едва не выпрыгнуло из груди от изумления, почти от страха, и она выронила таблетницу, которая погрузилась в песок.

– Янис?

В ярком солнечном свете перед ней стоял мужчина в джинсах, кроссовках и льняной рубашке.

– Но… как?..

– Тебя не так уж сложно вычислить, – сказал он.

– Что ты?..

Они смотрели друг на друга, слегка смущаясь.

Шарлен не верила своим глазам. Первый вопрос возник сам собой:

– Передо мной представитель спецназа?

– Нет, Янис Амар, – ответил он, приподнимая рубашку, чтобы показать, что не вооружен. – Но признаюсь, это спецназовец использовал свои каналы, чтобы тебя найти.

Они сели рядом на песок.

– Я понимаю, почему ты приехала сюда, это здорово, – произнес он задумчиво. – Ты надолго здесь?

– Пока не решила, – пробормотала она, все еще потрясенная его появлением.

Оба не знали, что сказать. Наконец она собралась с духом:

– Зачем ты приехал?

– Ты исчезла, как призрак, в одночасье. Я думал… Не знаю, хотя бы эсэмэску послала бы.

Солнце слепило. Она поморщилась и кивнула:

– Я просто была не в состоянии.

Словно два неловких подростка, они никак не могли начать разговор. Шарлен наконец произнесла:

– Следователь еще должен меня допросить, но я не вернусь, Янис.

– Я знаю.

Шум моря заполнил еще одну пустоту между ними, еще одну паузу, а затем Шарлен продолжила:

– Вы на какой стадии?

– Топчемся на месте, заполняем пробелы. А теперь еще добавился скандал со сбором средств. Правда, он касается не нас, а правосудия. Деньги исчезли. В ту ночь после свидетельств против Поля сбор сразу же был остановлен по требованию его инициатора, а деньги превращены в единственную совершенно неотслеживаемую криптовалюту Монеро и переведены на счет за границей. Эти двадцать пять миллионов евро буквально растворились в воздухе.

– Парня арестовали?

– Да, его зовут Рафаэль Эмес. Но он подставной. У него никогда не было прямой связи с краудфандингом, – объяснил Янис. – Его завербовали на форуме университета. Настоящий организатор сбора якобы не решался показаться, уверял, что совершенно не умеет общаться с людьми, очень застенчив и кто-то другой должен воплотить в реальность эту невероятную миссию, спасти жизни, кто-то должен выйти вперед, чтобы успокоить и все объяснить. И этот идиот Эмес настолько жаждал славы, что согласился взять на себя весь дискурс, подготовленный кем-то другим. Безумно гордился тем, что выступает в роли великого героя-оратора. На самом деле он никогда не встречался с вдохновителем краудфандинга и даже не знает, кто он такой. Эмес оказался жертвой собственного тщеславия. Хотел стать звездой в соцсетях.

Теплый восточный ветер приласкал их на мгновение и улетел вглубь острова.

– А знаешь, кто общался с Рафаэлем Эмесом той ночью? – спросил Янис.

– Скажи.

Янис загадочно присвистнул, выдержал паузу.

– Ты не задавала себе вопрос, почему в Булони было двое захватчиков, хотя несложно контролировать всего двух заложниц, зато на канале «МД1» этим занимался один Кратос, хотя он захватил пятерых?

– Нет, я не додумалась, – призналась Шарлен.

– У Кратоса и Демоса были свои роли перед камерами. А вот третий сидел за компьютером. В Булони один охранял заложниц, а другой общался на форуме, посылал личные сообщения Эмесу, манипулировал им, а позднее, когда разразился скандал с Полем Даки-Ферраном, закрыл сбор средств, прежде чем потребовали вернуть народу деньги. И вся сумма благополучно утекла за границу. Дело сделано. Вишенка на торте – он сидел за компьютером Даки-Ферранов, потому что, когда все закончилось, фликам вряд ли пришло бы в голову порыться в предусмотрительно вычищенной памяти компьютера жертв… Почти нереально. Разве что вмешался бы дотошный Сеньон…

Янис следил за бликами на гребнях волн, похожими на переливающиеся драгоценные камни.

– Знаешь, в чем кроется секрет фокусов? – спросил он. – Иллюзионист привлекает внимание публики к одной руке, а в это время другой проделывает главный трюк, которого зритель не замечает. Выкуп, выплаченный «Медиаплексом», был видимой рукой, а краудфандинг оставался в тени.

– «Медиаплекс» получил свой выкуп назад, но кому достались деньги от пожертвований зрителей? Это и есть твой вопрос?

Он кивнул, потом спросил:

– Кратос так много знал и о спецназе, и об антитеррористах, знал, как нас обойти, как не дать вмешаться… Я сначала думал, что заодно с ним действует какой-то бывший полицейский. Но на самом деле достаточно тщательно изучить вопрос. Ему не требовалась секретная информация, достаточно было покопаться в Интернете и проявить изобретательность.

Шарлен смотрела на Яниса, гадая, к чему он клонит.

– Зато о канале, об организации выпуска новостей он знал абсолютно все. Знал, как пройти на съемочную площадку, знал о существовании зеркального полотна, за которым можно спрятаться, знал, что надо войти во время репортажа, чтобы трансляцию не прервали немедленно, даже знал, в каком ухе у Поля наушник, сим-карту какого оператора нужно вставить в мобильник, чтобы смотреть в студии прямой эфир, потому что там ловится только одна сеть. Он должен был иметь сообщника внутри канала. Иначе никак.

– Сообщника, который дал ему полную информацию о Поле Даки-Ферране. Такого, который хорошо его знал, – продолжила Шарлен.

– Да. И уже встречался с мозговым центром операции, с Чезаре Моретти. И имел свои причины так ненавидеть Поля, чтобы, не колеблясь, отдать его на растерзание преступникам. И хотел заставить эту индустрию заплатить за собственное отчаяние.

Молчание. То самое драгоценное молчание, которое так много значит.

Шарлен погрузила руки в теплый песок.

– Ты давно знаешь? – спросила она.

Он пожал плечами. Вид у него был задумчивый.

– Честно говоря, я до последнего надеялся, что ты будешь все отрицать, успокоишь меня и скажешь, что я опять все выдумал.

– Я достаточно лгала, Янис. Больше не могу. Не тебе.

Лицо спецназовца исказилось – то ли от слишком яркого света, то ли от досады и разочарования.

– Зачем? – властно спросил он. – Зачем ты это сделала?

– Потому что мне пришла в голову эта идея, – ответила она с отсутствующим видом, уйдя в свои мысли, воспоминания и обуреваемая чувством вины. – После того как я хотела покончить с собой, мне уже ничто не приносило радости. Нужно было за что-то ухватиться… за что угодно, за какой-то амбициозный проект, бросить кому-то вызов, но только чтобы это имело для меня смысл. Я пришла на «МД1», пыталась успокоиться, притворялась, будто все еще верю в журналистику, в свои идеалы, но каждая следующая неделя доказывала мне, что я ошибаюсь. Это происходило постепенно. Но толчком ко всему стала злость, потому что мне нужно было убедить себя, что я не оставлю Поля безнаказанным.

Она сделала паузу, вспоминая подробнее.

– Поль был хищником. Я долго не могла поверить, но чем больше я с ним общалась, тем очевиднее это становилось. Он пытался поиметь и меня, и… Я никогда не забуду тот вечер, когда меня спас лишь инстинкт, одно мгновение. Он настолько поднаторел, что это уже смахивало на методику, своего рода отработанный ритуал, с помощью которого он превращал женщину в бездушную вещь. Я сумела от него ускользнуть, но я видела девушек, на которых он положил глаз, а на следующий день увольнял их или они сами уходили. Видела и тех, кто оставался, но при этом сильно менялся. Хищник, защищенный собственной славой, и никто не осмеливался сказать ему и слова поперек. И Поль был слишком хитер – открыто он не нападал. Он действовал подло, исподтишка, но результат был чудовищным. Акула под толщей вод, которая охотится на жертву, даже не высунув плавника. Кричи не кричи, тебе все равно никто не поверит. Поэтому я тоже поступила как все – просто заткнулась. Но воспоминания и женская солидарность не давали мне покоя. Я хотела что-то сделать, остановить его. Защитить этих девушек, заступиться за тех, кто уже пострадал…

Янис наблюдал за ней:

– Ты не нашла ничего менее… радикального и зрелищного?

– Иначе Поля было не сокрушить. Его слишком надежно защищал звездный статус. Благодаря встрече с Чезаре эти мечты обрели реальные очертания. Все стало возможным и конкретным. Я уже просто сходила с ума от своих навязчивых идей, фантазий и транквилизаторов – не могла вырваться из замкнутого круга. Чем более осуществимым все становилось, тем чаще я повторяла себе, что смогу в любой момент все прекратить, что это не дойдет до конца, что я делаю это, чтобы выжить и доказать себе, что мне это под силу, что я уже не беззащитная девушка, лишенная страстей и неспособная ничего изменить в этом несправедливом мире. И чем ближе мы подходили к осуществлению плана, тем меньше мне хотелось останавливаться. Я наконец обрела власть и могла действовать. Это было как сон. Или как кошмар. Поэтому я это сделала.

– Месть женщины… – пробормотал он.

– Нет, месть многих женщин. Я хотела, чтобы Поль заплатил, был унижен, а при той всемирной известности, которую должна была принести ему роль заложника, в глубине души я надеялась, что это вызовет коллективную реакцию со стороны его жертв. По крайней мере, в этом я не ошиблась.

Она шмыгнула носом, пытаясь сдержать подступавшие слезы, и, воодушевленная потоком своих признаний, продолжила:

– Трансляция в прямом эфире заодно давала возможность разоблачить циничный оппортунизм СМИ и заставить общество убедиться в его собственном вуайеризме. Но на этом все должно было закончиться. Речь никогда не шла о смерти. Никогда. Это я придумала взять Поля в заложники прямо во время выпуска новостей и предложила Чезаре, а все остальное он организовал втайне от меня, но… Все произошло совершенно не так, как я планировала.

Рука Шарлен, погруженная в песок, коснулась руки Яниса, но он тут же отдернул свою, отчего ей стало невыносимо больно. Но она не могла его винить. Она знала, что не имеет права. Он искал ответы, ему нужно было понять.

– Чезаре знал, что Поль сексуальный хищник? – спросил он, вспоминая разговор в «мерседесе».

– Нет. Я сказала ему, что он самоуверенный подлец, которому не мешало бы преподать урок смирения, и что его жена тоже не святая – я ведь знала, что она покрывает его шашни. Вот и все. У Чезаре были свои мотивы, он хотел получить деньги, а я подсказала ему, кого для этого нужно взять в заложники. Мои собственные мотивы его не касались. Так это и началось.

Шарлен задержала дыхание, потому что не могла выдавить из себя признание, которое лежало грузом у нее на душе, потом произнесла:

– Я даже представить себе не могла, что он возьмет в заложники Аниссу и что все зайдет так далеко. А Мию вообще не планировалось втягивать, она ведь учится, кажется, в Лилле, но не повезло: в тот день она как раз приехала к родителям.

Шарлен обхватила руками колени. Она подумала, что, возможно, сейчас в последний раз созерцает этот великолепный пейзаж, рифы залива, лес пальм на невысокой белой скале и море, которое манило ее как обещание полного освобождения.

– Ты приехал меня арестовать?

Янис глубоко вдохнул. Не дожидаясь, пока он соберется ответить, Шарлен призналась:

– Мне все равно, мне нужно выговориться. Сказать тебе правду. Она гложет меня с тех пор, как я здесь. Мне плевать на последствия.

Она посмотрела на него, а он устремил взгляд на горизонт.

– Я ужасно себя чувствовала, когда лгала тебе. Просто хочу, чтобы ты это знал.

– Когда я вспоминаю твои реакции… – пробормотал он с горечью. – Ты… Я тебе верил. На каждом этапе я был с тобой, я втянулся в твою игру, ничего не замечал. Ты заслуживаешь премию… за актерское мастерство или за жестокость, не знаю.

Его слова причинили Шарлен адскую боль, и стало еще больнее, когда она заметила, что у него на глазах блестят слезы. Она хотела прижать его к себе, но не могла: она больше не имела права. Она ненавидела себя.

– Мои эмоции были в основном искренними, – поспешно добавила она, словно это могло снять с нее часть вины. – Я, как и все, была поражена. Мы с Чезаре договорились: я даю ему информацию, а он не посвящает меня в свой план. Я совершенно не была в курсе, когда, каким образом он собирается войти в башню или выйти оттуда и что именно случится. Это должно было стать для меня неожиданностью, чтобы я реагировала так же естественно, как и остальные. Главное – взять Поля в заложники, и точка. Меня интересовало только это.

– Это и бабло…

– Деньги не были приоритетом. Вначале мы с Чезаре просто так шутили между собой. Идея была моя: я хотела загнать соцсети в их собственную ловушку. Думала, что это станет провалом, дополнительным унижением для Поля, когда он узнает, как недорого он ценится, а потом… Я не могла предположить, что соберут так много. Мы с Чезаре договорились: он проворачивает дело и забирает выкуп, а мне отдает краудфандинг. Я сказала ему, что мне этого хватит. Повторяю, деньги не были для меня главным мотивом.

– Луиджи убили, Лорен отрезали палец, Поля разорвало на куски в прямом эфире, и это транслировали на всех информационных каналах. А хотели просто унизить мерзавца, которого не смогло бы наказать правосудие.

– Я понимаю. Поверь мне, теперь я понимаю.

Она не могла спать по ночам. Ее преследовало воспоминание о неподъемном теле Луиджи, которое она тащила с площадки, о крови, вытекавшей из его раны, о травмах, которые случились по ее вине. Она запрещала себе принимать таблетки и смотрела, как проходят часы, заново переживая захват заложников, словно каждый раз это позволяло ей повернуть время вспять.

Да, она понимала, что совершила.

Она поняла той ночью, когда увидела себя в зеркале туалета монтажной зоны, после того как разразился скандал с Полем Даки-Ферраном. Она ощутила это каждой клеточкой своего тела и тогда, и в Виллакубле, когда увидела кровь Чезаре Моретти на своих руках.

– Поль был лишен угрызений совести, – произнесла она очень тихо. – Я думаю, что все мерзавцы, негодяи и манипуляторы, преступники и опасные оппортунисты никогда не считают себя виноватыми. Они всегда находят себе оправдание. И я поступила так же. Я хотела покончить с собой, с медиа, с Полем… Я была в депрессии, на лечении, почва ушла из-под ног. Но, дойдя до крайней черты, я отказывалась взять на себя ответственность за последствия. Мне было удобно ничего не знать о плане Чезаре – это позволяло закрывать глаза, цепляться за разные предлоги, притворяться, будто верю, что все пройдет идеально и будет иметь смысл. Я обманывала саму себя. Потому что я тоже не желала посмотреть себе в лицо и осознать, на что иду. Чудовища никогда не считают себя чудовищами, Янис.

Шарлен исповедовалась – не только потому, что Янис имел право знать, но и потому, что признание приносило ей облегчение, точно слова были раковой опухолью, которая разрастется и убьет, если не исторгнуть ее из себя. Шарлен все равно не научится спать ночами, но, возможно, хотя бы перестанет бояться кошмаров.

– Я поняла, что все выходит из-под контроля, когда Чезаре произнес свою речь. Он не предупреждал. Ему очень импонировала возможность обрести трибуну. Когда он пригрозил выстрелить в Паолу, потом убил Луиджи, я… мне казалось, я не выдержу и во всем признаюсь. Но было слишком поздно.

– О чем ты думала, связываясь с преступниками?

Она пожала плечами:

– Не знаю… о том, что расплата будет чисто символической. С его сообщниками я до Виллакубле не встречалась. Чезаре сам все организовал, я же говорю. Я предпочитала ничего не знать, а он не хотел меня посвящать.

– Но ты же иногда помогала нам, – отметил Янис, все еще в замешательстве.

– Да, когда считала уместным и не подвергалась опасности или когда это могло помочь заложникам. Да, конечно. Как только я поняла, что Чезаре заходит слишком далеко, я пыталась его образумить, и… Думаю, его это забавляло. Не знаю, делал ли он это, просто чтобы скоротать время, или так увлекся, что потерял контроль…

Она машинально шмыгнула носом, стараясь вспомнить другие подробности.

– Как только вы установили личность Чезаре, вы рано или поздно вышли бы на тюремный репортаж Поля, поэтому разумнее было самой навести вас на него, чтобы снять с себя подозрения. В тот день, когда я познакомилась с Чезаре, я сразу поняла, что у этого странного человека, провокатора, противника системы, есть своя особая история, которую он мне расскажет. Позже я связалась с ним. Не знаю, что я искала в тот момент. Может, замену отцу, которого мне не хватало. Или я уже тогда что-то замышляла.

Янис вздохнул, совершенно подавленный:

– Ты нами манипулировала.

Шарлен не ответила. Какие слова могли бы ее оправдать?

– А сообщение от Лорен в то утро? – спросил Янис.

– Это был условный сигнал: мне должна была прийти эсэмэска от кого-то из коллег, что он заболел, но я не знала, кто это будет. Сообщение означало, что все началось. Мне бы и в страшном сне не приснилось, что он дойдет до того, что отрежет ей палец…

Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что у нее нет ни единого оправдания. Ею руководила не наивность, а сознательное желание умыть руки. Чезаре не хотел посвящать ее в свой план, лишь требовал, чтобы она отвечала на его вопросы. А она даже ни разу не попыталась расспросить. Чезаре мгновенно просчитал ее слабость и понял, что так сможет добиться от нее чего угодно. Он-то был достаточно вынослив, готов взять на себя груз своих преступлений, а вот Шарлен только и умела, что опускать голову и делать вид, будто верит, что эта история не зайдет слишком далеко. Она связалась с опасным человеком, указала ему цель – и зажмурилась, не желая смотреть правде в глаза. В Чезаре она упорно видела лишь сломленного, смертельно больного человека, решившегося на последний шаг ради своих дочерей. Очередная ложь, чтобы снять с себя вину.

Шарлен заслужила холодность Яниса.

– Ну а когда ты выкрикнула Кратосу его настоящее имя? – спросил он.

– Чистая импровизация. Я действительно боялась, что он убьет кого-нибудь еще, все уже летело в тартарары. Думаю, он был ошарашен и поэтому заговорил о снятых масках, спросил, сниму ли я свою. Я запаниковала, испугалась, что он выдаст наш замысел, стала уверять, что все еще можно исправить, что он получит свои деньги. После этого он больше не упоминал меня отдельно. Так было условлено: в случае очной ставки изображать удивление, не выдавать себя. Но он сжег все мосты. Я произнесла его имя, надеялась, что это станет для него шоком и остановит его.

Высокая волна разбилась у их ног, забрызгала пеной.

– Пожалуй, до меня дошло, что я натворила, только когда все стало реальностью, – прибавила Шарлен. – Увидев Кратоса в студии, я поняла, что обратного пути нет, что преодолена точка невозврата. Я увязла в собственных страданиях.

Над морем пролетел величавый пеликан. Шарлен взглянула на Яниса, ожидая его реакции, но он смотрел на горизонт, избегая встречаться с ней глазами.

– Это история женщины, которая пережила нервный срыв, – произнесла она после паузы, – и обратила свою депрессию в месть ради дела, показавшегося ей благородным, потому что больше не верила в общество. В итоге она оказалась втянута в водоворот событий, придуманных ею самой, но у нее не хватило ясности и честности увидеть, что произойдет дальше. Это не лучшая защита в суде, согласна. Перед смертью Чезаре сказал мне, что его справедливость – человеческая, а значит, несовершенная. Такова и моя правда.

Янис кивнул:

– На взлетной полосе ты сообщила Чезаре, что вас слушают. Ты нарочно создала помехи в микрофоне, чтобы я не расслышал, правда?

Шарлен опустила глаза.

– В ту ночь ты был так близок к истине, – прошептала она. – А я – так близко к тому, чтобы во всем тебе признаться.

Слезы подступали к глазам.

– Мексика… – произнес Янис. – Не имеет договора с Францией об экстрадиции. Ты ее выбрала не случайно. Тогда зачем ты спросила, приехал ли я тебя арестовать? Ты ведь знаешь, что я не могу.

Теперь она посмотрела ему прямо в лицо.

– Потому что, если бы ты потребовал, я бы уехала с тобой, – искренне сказала она.

Он нервно усмехнулся:

– У нас нет доказательств. Пока. – Он задержал на ней взгляд. – Но у следователей есть твоя ДНК – ты оставила ее на наушнике, помнишь? Если ее обнаружат где-то рядом с ДНК Чезаре Моретти, тебе будет трудно выкрутиться. Советую несколько лет не возвращаться на родину.

Шарлен было все равно. Он наконец смотрел на нее, и в его глазах забрезжило что-то человеческое. Это было единственное, что ее окрыляло, чего ей еще хотелось: жизни. Может быть, потому, что ей самой жизни не хватало и теперь она пыталась найти силы в жизненной энергии молодого спецназовца.

– Деньги с краудфандинга, двадцать пять миллионов, – их забрала ты, – заключил Янис. – В ту ночь Демос перевел их в неотслеживаемую криптовалюту и направил на счет, который ты открыла заранее, поскольку это была твоя идея. Пока они разыгрывали публичную операцию на глазах у всего мира, ты проводила свою, тайную, но этого никто не мог заподозрить.

– Я думала, если втянуть соцсети в их же игру, это станет хорошим уроком, – ответила она. – А собранная сумма, мне казалось, будет вообще смехотворной – просто лишним способом уязвить эго Поля. Я просчиталась.

Янис саркастически хмыкнул:

– Просчиталась на двадцать пять миллионов. Да неужто? Знаешь, я теперь и сам не понимаю, кто ты на самом деле: хрупкая женщина, потерявшая контроль над ситуацией, или расчетливая манипуляторша, сумевшая убедить саму себя, что все это чистая случайность. – Он сжал зубы. – Что ты собираешься с ними делать?

Шарлен пожала плечами:

– Может быть, создам анонимный фонд помощи жертвам. Себе не возьму, если ты об этом.

– Таинственная мстительница, несмотря ни на что, – пробормотал он. – Теперь это и будет смыслом твоей жизни?

Волна вновь дотянулась прямо до их ног, а когда откатилась, на песке, тщетно пытаясь вернуться в море, бился крошечный морской конек.

Шарлен смотрела, как он задыхается, а сама словно оцепенела, не в силах вмешаться, спасти крошечную рыбку, будто не имела на это права, будто ее судьба – выброситься здесь на берег и умереть, после того как она слишком долго играла чужими судьбами.

Или Янис прав? И на самом деле она холодна, как социопат, а наблюдение за агонией живого существа просто не вызывает в ней никаких эмоций, разве что, может, злорадство где-то в глубине души: Шарлен-то сама жива, а эта крошка умирает, Шарлен способна ее спасти и отказывается, потому что наделена абсолютной властью.

Без малейшего колебания Янис поднял морского конька и бросил в воду. Теперь он стоял перед Шарлен по щиколотку в пене.

– Зачем ты приехал, если не собираешься меня арестовывать? – спросила она, тоже поднимаясь на ноги.

– Из гордости. Я хотел знать. Почему меня обвели вокруг пальца, почему я ничего не заметил.

– Ты догадался?

Он повернулся к ней. Окинул ее внимательным взглядом с головы до ног и кивнул.

То, что она поняла, причинило ей смертельную боль. Она предала самое прекрасное из того, что он ей предлагал.

– Я была неподходящей для тебя парой, – сказала она. – Иногда я смотрю на закат над лесом и думаю, что, если бы я встретила тебя на полгода раньше, моя жизнь могла бы стать совсем другой.

Янис смотрел на нее, кусая губы.

– У тебя каждую секунду был выбор. Ты могла дать задний ход, отступить, – напомнил он. – Теперь-то легко утверждать, что ты не могла остановиться, раз уж ввязалась, что тебя якобы втянул и подхватил головокружительный вихрь насилия.

Янис впился в нее своими темными глазами. Шарли увидела в них столько человечности, что ей захотелось раствориться в этом взгляде.

– И последний вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как у меня появились сомнения на твой счет… – Он оглядел пейзаж, словно искал силы быть откровенным, и наконец решился: – О чем вы говорили с Чезаре прямо перед концом?

Шарлен и Янис стояли совсем близко друг от друга – она даже чувствовала запах его кожи, который доносил бриз с моря. У него перехватило горло, и он с трудом сглатывал, словно боялся продолжить.

– Есть две возможные версии того, что произошло на летном поле тем утром, – начал он. – Первая: Чезаре заметил движение в самолете и понял, что мы готовы действовать, что самолет никогда не взлетит. Умирать в тюрьме он не собирался, поэтому поднял оружие, а ты дала сигнал.

– А вторая?

– Что с самого начала это был фокус. Нам показывают одно, чтобы отвлечь внимание и обмануть, скрывая другое, то, что прячут за спиной. – Волнуясь все больше, он глубоко вздохнул и продолжил: – Вторая версия: ты знала, что единственная связь между всем происшедшим и тобой – это Чезаре с сообщниками. Ведь вы действовали на редкость умно и не общались по телефону, поэтому нет никаких доказательств. Только Чезаре мог дать показания против тебя. Поэтому на летном поле, опасаясь, что они сдадутся, ты предупредила их о том, что их ждет, и тем самым спровоцировала штурм, чтобы устранить единственного, кто мог тебя разоблачить.

Шарлен и Янис буквально испепеляли друг друга взглядами. Она молчала.

Он закусил губу и оторвался от ее гипнотических глаз.

Приближался финал. Их последний миг вместе. Янисом владели гнев и злость, и в каждом его прощальном слове сквозила горечь:

– Я знаю правду, однако ничего не могу доказать. Справедливость не восторжествует, но я все равно не перестану верить в мои идеалы.

Он подчеркнул местоимение, чтобы сделать ей больнее.

Затем положил руку ей на плечо, и на миг по телу Шарлен разлилось блаженное тепло.

– Надеюсь, эта затея того стоила, – сказал он печально, перед тем как уйти навсегда.

– Янис! – крикнула она ему вслед.

Он обернулся и вгляделся в нее. Шарлен тяжело дышала, в горле застрял комок. Затем наконец вырвались слова:

– Прости меня.

Он посмотрел на нее, затем неуверенно кивнул, словно эта мысль начала прокладывать путь к его сердцу. И ушел.

Шарлен осталась стоять по щиколотку в мокром песке, провожая взглядом его силуэт, тающий за огромными фикусами. Яниса больше не было рядом. Затем волна хлестнула ее по ногам и унесла таблетницу отца, оставшуюся на песке.

Тогда Шарлен увидела, что волна снова выбросила на берег маленького морского конька.

Значит, есть на свете такие существа, которых жизнь упорно отталкивает, пока они не сдадутся и не смирятся со своей судьбой?

Чезаре выбрал смерть. Он также сам решил за Поля. За Луиджи.

Шарлен наклонилась, взяла рыбку и вошла в воду.

Она шла медленно, решительно. Шорты и рубашка прилипли к телу, но ей было все равно. Она шла к горизонту. Она знала, что должна сделать. Она поняла.

Это был прекрасный, теплый и солнечный день.

Она была спокойна.

Когда вода дошла ей до пояса, Шарлен закрыла глаза и запрокинула голову, чтобы вдохнуть полной грудью. Затем легла на спину и поплыла, слушая, как бьется сердце. Тяжело и ровно. Одиноко.

Она разжала кулак, чтобы отпустить морского конька подальше от течений, которые хотели его уничтожить, и его спинной плавник пощекотал ей ладонь.

Кратос был прав. Иногда нужно взять судьбу в свои руки и навязать ей свою волю, чтобы противостоять несправедливости жизни. Потому что жизни глубоко плевать на справедливость, мораль или ценности.

Жизнь идет вперед любой ценой.

Шарлен не знала, с какими еще демонами ей придется иметь дело, но она хотела жить.