Едва услышав то, что сперва принял за раскат грома, и увидев, как затылок идущего перед ним Эмилио Дюпра-Переса разлетелся алым облаком, Поль подчинился внутреннему голосу, который кричал ему, что надо укрыться, и бросился на землю.

Он перекатился, пытаясь отползти как можно дальше. От себя и от смерти.

Он ужасно ее боялся. Всю ночь он чувствовал ее присутствие у виска, рядом, эта черная тень смотрела на него свысока, удерживала, ждала подходящего момента, чтобы нанести удар, чтобы забрать его. Порой она склонялась над ним, и в ее ледяном лице он видел самого себя. Собственные черты. Свою красоту, увядавшую час за часом, свой лоск, стекавший вместе с гримом и обнажавший все худшее, что в нем таилось.

И чем чаще маска смерти обращалась к Полю, тем больше то, что он в ней видел, приводило его в смятение.

У него было время на раздумья в этот бесконечный вечер. Сначала о себе. О своем имидже. Только не расклеиться. Следить за внешним видом, контролировать выражение лица. Он цеплялся за эти тщеславные мелочи, чтобы не сломаться, – в таких жестоких драмах каждый хватается, за что может, и эти мелочи стали его спасательным кругом, чтобы паника и ужас не заставили его сделать или сказать что-то лишнее.

Потом он привык к напряжению. Потрясающе устроен человеческий разум, после первого потрясения он приспосабливается, и Поль понемногу пришел в себя. Он пытался сам, обращаясь к Кратосу, разрешить проблему с захватом заложников, но потом Шарли велела ему это прекратить. Ну и пусть. Хотя они ошибались – Поль был уверен, что смог бы переломить ситуацию.

Но еще были Миа и Анисса, и их удерживали другие ангелы смерти. А с этим Поль не мог смириться, поэтому подчинился, как мальчишка.

Пока тянулись часы, он свыкся с ожиданием, с тем, что приходится терпеть. И каждый раз, когда смерть склонялась над ним и он видел свое отражение в ее лице, он невольно всматривался в себя самого.

Что это было – неизбежность смерти? Та самая пресловутая «вся его жизнь», которая проносится перед глазами?

Поль прокрутил свою. И если ему казалось немыслимым умереть здесь, на своей съемочной площадке, таким молодым, таким популярным, то он мог по крайней мере вспомнить свои триумфы, испытать гордость за удавшуюся жизнь. Его известность была тому доказательством. Пусть он не стал великим пианистом, о чем мечтал в детстве, но точно – первым журналистом и ведущим вечерних новостей в сердцах французов. Разве это не достаточно громкий титул, чтобы удовлетворить тщеславие мальчишки?

Конечно, неизменные тени женщин не давали ему полностью раскрыться – все эти девицы, которые доставали его, непременно жаждали поговорить с ним о том, что он с ними переспал, но чего они, в конце концов, ждали? Он женат! И им это прекрасно известно!

Некоторые ополчились против него, утверждая, будто он ими воспользовался…

Нет, Поль никем не пользовался. Да ему это было и не нужно. А вот они только этого и ждали. Ох, да ну их к черту. В конце концов, не его же вина, что они сами часами тянули канитель, прежде чем лечь под него? Да, бывало, он настаивал, да, ставил их перед свершившимся фактом, но только ради экономии времени. Это было поведение настоящего самца – женщины обожают парней, которые знают, чего хотят, и идут напролом, женщинам нравится, когда время от времени их берут напором. Вот за этим они и приходили к нему – за тем, чего не получали от своих слабаков-мужей.

Полю не в чем себя упрекнуть.

Это он повторял годами.

Да, у него был собственный метод: он оставался с девицами наедине, засыпал комплиментами, потом подчеркивал их недостатки и предлагал помочь от них избавиться. Такая вот форма ухаживания. Однажды он прочел статью о психологическом давлении и в некоторых примерах узнал себя, но это было не то же самое, ведь он-то желал исключительно добра.

Во всяком случае, добра себе. Его уже бесил этот вокизм[44] – попытки все разобрать по косточкам, судить, кодифицировать… Они все взрослые, и пусть это бесит политкорректных интеллектуалов-леваков, но не все люди равны – есть те, кто выше других. Поль оказался на самой вершине пирамиды, и это было очевидно, хоть он и изображал скромность. Достаточно открыть глаза: французы его обожали! Он приходил к ним домой каждый вечер, чтобы нести культуру и свет. А то, что эти убогие дурочки жаловались, что он удостоил чести их трахнуть, – ну, это чистое зазеркалье. Поль думал обо всем этом в долгие часы, проведенные бок о бок со смертью.

Усталость разрушила одни ментальные барьеры, тревога – другие. И в первые часы утра он уже допускал, что, возможно, с некоторыми он зашел слишком далеко. Возможно. Иногда. Но он же никого не убил, в конце концов, – это было всего лишь плотское удовольствие, и если им не удалось получить свое, что ж, тем хуже, пусть забудут и переходят к следующему. Это всего лишь секс между совершеннолетними, не более того.

Но в одном Поль был категоричен: он никогда не признает обвинения в каком бы то ни было домогательстве, в том, что с этими девицами вел себя как-то некорректно. Для его карьеры это немыслимо.

Короче говоря, выставляя себе общую оценку, он остался доволен. Даже более чем доволен. Поэтому он не мог умереть. В этом он тоже был категоричен.

Вот почему, когда прозвучали выстрелы, он бросился на землю. Не было смысла строить из себя героя – в реальной жизни герои заканчивают на кладбище.

Теперь, когда он лежал на земле и видел, как бежит к ним спецназ, как Анисса защищает дочь, прикрывая ее своим телом, – он всегда знал, что может положиться на жену, – ему захотелось встать. Террористы, без сомнения, мертвы, теперь надо показать себя в лучшем свете. И пойти успокоить своих женщин.

Он оперся на руку, но мешал детонатор под банданой. Яростным движением Поль зубами содрал скотч и наконец-то смог разжать пальцы, отбросить передатчик – поддельный, как признался ему Кратос в машине.

Потертая металлическая коробочка темно-зеленого цвета, собранная кустарно, с рычажком сбоку, который все это время был прижат его ладонью, зафиксированной скотчем и скрытой банданой.

Но вопреки тому, что утверждал Чезаре Моретти, внутри коробочки была не только пустота.

Поль посмотрел в глаза Кратосу и отказался признать, кто он есть на самом деле.

После стольких часов наедине с собой он не пожелал увидеть свое настоящее лицо.

И Поль солгал Кратосу.

Но и Кратос солгал.

Ложь за ложь.

Корпус передатчика был ловушкой для лжеца. Внутри лежала граната, и она взорвалась через секунду после того, как Поль разжал пальцы.

И теперь он лежал на боку, в едком запахе сгоревшего пороха и теплого железа, в ушах звенело, оторванная рука отлетела на два метра, обломки металла вонзились в челюсть и в шею, кровь растекалась, застилая глаза, и он задыхался, скуля, пока на смену боли медленно не пришел холод и он не увидел, что его внутренности вывалились перед ним на летное поле. Он подумал, что так не может закончиться, только не с ним, не с его жизнью, и на краткий миг ему вдруг стало предельно ясно, кем он был на самом деле, и то, что он мельком это осознал, причинило ему почти столько же боли, сколько его раны. С этой мыслью он попытался в последний раз вдохнуть воздух, и его скосила смерть.

Чезаре Моретти утверждал, что у жизни всегда свои планы, но все же позаботился о том, чтобы вмешаться в план, составленный для Поля Даки-Феррана.

Судьбу и карму Кратос оставлял тем, кто предпочитал верить, а не действовать. В конце концов, слово «Кратос» означает власть. А слова обладают силой.