«Арена звезд» гудела, как улей. Она положила на язык таблетку «Долипрана 1000»[10] и запила глотком теплого кофе. Три часа. Съемочные группы заканчивали просмотр сюжетов, отобранных в течение дня, подгоняли тайминг, проверяли юридические моменты – что разрешено сказать или показать. До дневной планерки оставалось всего тридцать минут, чтобы подтвердить, уточнить или отменить план, составленный утром. Нужно ускориться. И Шарлен опять ела салат прямо из контейнера, примостив его на краешке стола и уткнувшись носом в компьютер. Как обычно.

Бакари, ассистент ведущего выпуска новостей (не путать с личным ассистентом ведущего – та ведает его связями с общественностью и перепиской), прошел мимо Шарлен и постучал в дверь Поля, чтобы напомнить, что уже пора. Так он делал по десять-двадцать раз на дню, когда Поль-журналист брал верх над Полем-ведущим, отнимая у того драгоценное время подготовки к эфиру.

– Летучка через тридцать минут!

– Сейчас добью хронику и буду готов, – отозвалась звезда из-за матово-стеклянной двери.

Хроника – это конец выпуска новостей. Сообщения, которые поступают в течение дня и заслуживают освещения, но неприоритетны. Сюжеты, которые вырежут в случае непредвиденных обстоятельств. Поль любил заниматься этим сам, потому что умел заставить их звучать по-особому.

Шарлен помассировала виски. Проклятая мигрень. Она неотрывно смотрела на любимую кружку, которая следовала за ней повсюду, – подарок покойного отца, когда ее приняли на работу в редакцию. Кружка была белая, с изображением золотой семерки и надписью «Моей дочке – журналистке номер один». Это выглядело до смешного нелепо и на редкость безвкусно. Шарлен сказала тогда отцу, что «Золотых семерок», которыми когда-то награждали телевизионщиков, уже давно не существует, но он так старался, заказывал специальную гравировку, и она оставила кружку как свидетельство отцовской любви. Господи, сколько воды утекло с тех пор!

Перед глазами мелькали расплывчатые фигуры.

Шарлен откатилась от стола и окинула взглядом редакцию с ее обычной, вообще говоря, немного безумной суетой. Она вглядывалась в лица коллег, которых и так уже знала наизусть или почти наизусть. У большинства были семьи – муж или жена, дети… Значит, это совместимо с работой. Если встретишь подходящего и понимающего человека. Ага, если… – подумала Шарлен, вспомнив о своих неудачных романах.

Она злилась на мать. Звонок взбудоражил сильнее, чем она думала. Внезапно она почувствовала головокружение, приступ тревоги. Действительно ли ей хочется прожить этот день? И следующие, те, что последуют за ним? Создана ли она для…

СТОП!

Она сделала долгий выдох, прикрыв веки, чтобы прийти в себя.

Вокруг трудились коллеги – уткнулись носом в свои листы или экраны, не замечая ее. «Спускаюсь в переговорную», – говорила одна. «Я связался с Тимом по поводу сюжета о Тулузе, он хочет знать, можно ли сэкономить десять секунд», – произносил другой голос, а где-то дальше паниковали: «У нас нет фотографии мэра для врезки!»

Да, сейчас не время… Соберись!

Шарлен открыла глаза.

Перед ней, опершись о стол, стоял главный редактор новостей, Родрик. Его поредевшие кудри вились над головой, как вечный дым, который, должно быть, клубился внутри от неустанного кипения мозга. В неизменном жилете поверх рубашки – в этот понедельник на нем был жилет в сине-зеленую шотландскую клетку (жилетов у него было с полдюжины, и он постоянно их менял), с цепочкой карманных часов, прикрепленной к пуговице. Он усердно культивировал этот карикатурный образ.

– Ты в порядке?

Удивившись, она кивнула.

– Надеюсь, ты не подхватила ковид от Лорен?

– Нет, не волнуйся, просто не выспалась.

Успокоившись, он заговорил тише, показывая, что тема становится более личной:

– Ты слушаешь метал, да?

– Э-э… да, среди прочего.

– Отлично. Потому что на шестнадцатилетие старшего хочу подарить ему два билета на концерт, но я в этой музыке психопатов ни бум-бум.

Шарлен кивнула:

– Я займусь.

– Ты просто звезда, Шарли, – сказал он, уже уходя, и показал ей большой палец.

Это вся моя личная жизнь, про себя вздохнула она. Покупать билеты для чужих детей.

Эй, сейчас заплачешь, стоп, красная зона! У тебя есть дела поважнее.

Надо бы взять паузу, куда-то поехать. Все хуже, чем она думала: мать сумела всколыхнуть ее тревоги.

Было бы лицемерием сваливать все на нее, и я это прекрасно знаю.

Она дошла до такого состояния не из-за матери. Это результат накопившихся разочарований, череды психических срывов. Она пыталась уцепиться за обломки. Разумно или нет – не имело никакого значения, только бы выжить, продержаться. Найти причину продолжать. Существовать. Не важно, какой ценой, с какими шорами на глазах.

В динамиках «Арены звезд» прозвучал голос Дана, первого заместителя главного редактора:

– Дневная планерка через пять минут.

Это был сигнал. Шарлен взяла ноутбук и кружку и встала. С этого момента все помчится вперед, прямо к вечернему выпуску. У Шарлен была пауза – подумать, пожалеть себя, а теперь все, времени больше нет.

И слава богу. Какая только ерунда не лезет в голову, стоит расслабиться.

После дневной планерки, на которой окончательно сформировали содержание вечернего выпуска, Шарлен осталась в просторном круглом зале с главным редактором, его заместителем Даном и небольшой командой, чтобы доработать детали; затем они помчались отвечать на вопросы журналистов и пересмотреть некоторые репортажи, чтобы подстроиться.

18:30. Поль Даки-Ферран после неоднократных напоминаний Бакари вышел из своего кабинета, направляясь в костюмерную и на грим.

Пора идти в студию.

В святая святых. Все так же с ноутбуком под мышкой и кружкой в руке Шарлен спустилась пешком по лестнице на второй этаж. Так было заведено. После 17:00 никто из тех, кто обеспечивал эфир, не пользовался лифтом. Если застрянешь – катастрофа.

Производственная зона представляла собой огромный прямоугольник в центре башни «Медиаплекса». Строго регламентированное пространство. Входы выглядели необычно, словно подчеркивали, что ты проникаешь в особое, уникальное место – стены из белого дерева, расчерченные полосами светодиодов, от которых исходили лучи света, словно линии схода в будущее, – разве не в этом суть информации? Входные тамбуры напоминали шлюзы космической станции с ослепительной неоновой подсветкой по периметру, что создавало некоторые неудобства – она подчеркивала малейшие дефекты кожи. Лучше здесь не фотографироваться.

Шарлен поздоровалась с охранником в костюме. Он стоял возле главного входа, следя за теми, кто входит и выходит. Шарлен поднесла пропуск к цифровому прямоугольнику, затем приложила большой палец к экрану для биометрической проверки. Индикатор стал зеленым, и дверь разблокировалась.

На мостике царило оживление. Мостиком называлось центральное пространство со стенами, обитыми кожей такого же безупречно белого цвета, как и все остальное. Оно напоминало футуристическое видение рая. Отсюда можно было попасть во все рабочие помещения производственной зоны. Коридор с залами монтажа и микширования, кабинеты главных монтажеров, зал набора текста, а напротив – залы просмотра, режиссерская и, конечно, главная студия. Винтовая лестница вела на антресоли, где находился переход с застекленной стеной, из которого просматривалась вся студия новостей, а дальше – гримерные, парикмахерская и салоны для приема важных гостей.

В это обширное пространство допускались только те, кто непосредственно участвовал в создании вечернего выпуска. Днем здесь было пустынно и тихо, но с приближением главного эфира небольшое закаленное войско приходило в движение, перемещаясь во всех направлениях, чтобы гарантировать, что все будет готово вовремя.

Легко узнаваемый издали охранник в черной форме совершал вечерний обход: за девяносто минут до выпуска новостей все входы в производственную зону, кроме главного, блокировались после проверки. Магнитные замки на дверях загорались красным, пройти через них было невозможно. Лучше не опаздывать и не пытаться войти с черного хода, иначе придется обходить всю зону по периметру, что займет минимум пять минут.

Слева у монтажных кабин и кабин микширования сновали журналисты, дорабатывая свои сюжеты. Справа суетились остальные сотрудники, включали все экраны и проверяли работу серверов, а напротив, в режиссерской, готовились к приближающемуся действу.

Шарлен столкнулась с Полем Даки-Ферраном, который спускался по винтовой лестнице в центре мостика. Он прошел все стадии подготовки КГП (костюм-грим-прическа – именно в таком порядке) и спешил в зал набора текста диктовать свои подводки на телесуфлер. Для него это был последний этап вычитки текста – проговорить его вслух, внести финальную правку.

Шарлен направилась в противоположную сторону, в просмотровый зал. Два ряда кресел в миниатюрном амфитеатре перед гигантским экраном. Родрик, главный редактор, и скрипт-редактор уже были здесь, ждали только ее. Шарлен села на свое обычное место, открыла ноутбук и поставила рядом кружку. У них оставался добрый час, чтобы один за другим пересмотреть все сюжеты выпуска в их окончательной версии и при необходимости запросить доработку. На этом этапе обычно речь шла о языковых правках, уточнении формулировок в комментарии, а иногда о сокращении или добавлении монтажных фрагментов, если имелся запасной материал. Время поджимало, поэтому кадры мелькали быстро. Журналисты приходили представить свой репортаж, выслушивали замечания, отвечали на вопросы Родрика – можно ли внести какие-то исправления и хватит ли отснятого материала – и так же быстро исчезали. Все они надеялись получить заветное ГКЭ – «готово к эфиру», а если нет – В2, В3, В4… по числу переделанных версий. Разворачивалась привычная гонка со временем.

Шарлен видела в своем компьютере, как сюжеты выпуска один за другим становятся зелеными по мере того, как Родрик их утверждает, в то время как третьи или четвертые версии последних материалов загружаются на сервер. Оранжевый цвет означал, что сюжет еще не готов. 19:41. Осталось четыре материала, помеченных оранжевым, то есть находящихся на доработке. Если не случится катастрофы, они успеют. Тем временем Поль Даки-Ферран вышел на съемочную площадку, собираясь быстро прорепетировать, и занял свое место.

Родрик нервничал из-за комментария, который казался ему недостаточно динамичным.

– Это Марго делала? Что на нее нашло? Она что, под транквилизаторами? Скукотища, никакого темпа!

В этот момент вошла запыхавшаяся Марго.

– Это не та версия, – сразу заявила она. – Я только что загрузила на сервер последнюю.

– Если с самого начала не звучит энергичнее, будешь читать из кабины, у меня больше нет времени на пересмотр, – предупредил Родрик.

Кабина была кошмаром для большинства журналистов – если не удавалось получить одобрение до начала новостей, им приходилось комментировать свой репортаж в прямом эфире во время выпуска. Запинаться нельзя, не попадать в картинку нельзя, ошибиться с интонацией нельзя – дубль всего один. У Родрика было напряженное, сосредоточенное лицо. Он кивнул, жестом приказав Шарлен перевести репортаж в зеленый статус. Готово к эфиру. Марго с облегчением вздохнула.

19:53.

– Пять минут до эфира! – крикнул голос с мостика.

Вечерний выпуск новостей на первом канале никогда не начинался ровно в восемь, а всегда на две минуты раньше. Один из способов опередить конкурентов, заставить телезрителей не опаздывать, если они не хотят пропустить начало и застрять на рекламе. Здесь никаких задержек не бывает, все идет в прямом эфире.

– Шарли? – спросил Родрик. Больше ничего говорить и не требовалось.

Шарлен проверила свой экран. Все было зеленым.

– Готово, – подтвердила она.

– Отлично. Поехали! – громко произнес Родрик – так, чтобы его слышали во всей студии. – Передаем в режиссерскую!

Шарлен закрыла ноутбук, взяла кружку, и они пересекли мостик. Небольшой коридор, ведущий ко входу на съемочную площадку, где находились Поль и камеры, теперь был перекрыт охранником-гигантом; провод наушника змеился у него по шее и уходил под воротник рубашки. Теперь на площадку новостей не мог попасть никто, кроме немногочисленных обладателей специальных пропусков, – дверь тоже была заблокирована. Мини-бункер в большом бункере главного бункера.

Все журналисты из производственной зоны собираются на мостике или в двух просмотровых залах, чтобы следить за выпуском новостей. Несмотря на то что их работа уже завершена, все равно никто не уходит – все остаются на разбор эфира. Родрик дает обратную связь – что прошло хорошо, а что нужно улучшить в следующий раз.

В режиссерской обстановка царила довольно странная – там мрачно и темно. Свет исходил только от множества мониторов, передающих изображение с каждой камеры, картинку со всех ракурсов и готовые к эфиру сюжеты. Консоли мерцали сотнями кнопок, и все это напоминало полутемный центр управления космическими полетами поздно ночью. Каждый человек за своим пультом точно знал, что нужно делать.

Режиссерская занимала три яруса. На первом режиссер с ассистенткой по монтажу заканчивал настройку, а оператор титров – тот, кто будет выводить подписи по ходу эфира, – перепроверял последние правки.

На втором ярусе Родрик с Даном (единственным помощником в тот вечер без Лорен) и Шарлен следили за ходом выпуска. Последний в этой цепочке – Симон, оператор вещания, – был готов подать сигнал.

И наконец, за ними располагалась вся производственная группа, которая управляла прямыми включениями и при необходимости исправляла технические огрехи.

Всего около дюжины человек, не считая сотрудников в прилегающем помещении, где работали со звуком, цветокоррекцией и светом.

19:55. Все на местах. Никакого стресса в этот вечер, ничто не нарушило работу, никаких неприятных сюрпризов, никаких экстренных новостей в последний момент. Без сложных переключений во время эфира между студией и удаленными корреспондентами, без приглашенных политиков, которых нужно контролировать, – самый обычный выпуск.

Только полнейшая концентрация и тишина, прерываемая негромкими голосами.

Директор информационной службы, главный босс редакции, Ирен Хачатурян, тихо вошла сбоку и скользнула тенью в глубину зала. Ее прозвали Белой Дамой из-за длинных седых волос, но главное – из-за способности появляться совершенно неожиданно и язвительными комментариями наводить на всех ужас. Похоже, ее боялись даже собственные морщины – туго натянутая кожа на худом лице поблескивала под массивной оправой темных очков. Говорила она мало, но ее слова били сильнее, чем хлопок паруса на ветру. Поговаривали, что она очень близка с Амели де Кастельнак, генеральным директором, действительно очень близка, может быть даже чересчур. Теперь она пришла проследить за последними нотами сложной партитуры.

На стене мониторов Шарлен увидела, как Поль Даки-Ферран выключил свой мобильник и положил его на небольшую консоль под столом, где хранил свои вещи. Оттуда он достал маленькое зеркальце и в последний раз убедился, что волосы лежат безупречно. Как и многие, кто работает перед камерами, Поль знал: запинку в комментарии ему легко простят, а вот изъяны во внешности – едва ли. Таково требование телезрителей – либо ты выглядишь безупречно, либо будь готов к оскорбительным замечаниям. В обществе, крайне озабоченном толерантностью к внешнему облику, все борются с дискриминацией и предрассудками, а вот на телевидении, как ни странно, эти взгляды пока не привились.

Шарлен нажала кнопку на пульте интеркома внутренней связи и открыла свой канал – на профессиональном жаргоне это означало, что она включила личный микрофон для прямой связи с ведущим через его наушник, крошечный динамик в ухе.

– Поль, не забудь, что мы поменяли местами второй и третий сюжеты и репортаж о Тулузе удлинили на десять секунд, так что нужно ускорить начало.

Зная, что за ним наблюдают со всех сторон, Поль просто показал большой палец, подтверждая, что все понял, – отвечать не требовалось.

– Минута до эфира! – крикнул кто-то в режиссерской.

Поль встал на стартовую позицию, отмеченную на полу пронумерованным кружком. На площадке таких отметок было около десятка, маленьких и поэтому незаметных для зрителей, но каждая из них указывала место, где журналист должен находиться во время своих перемещений по студии. Стартовая точка была неизменно одной и той же, остальные зависели от потребностей дня – для 3D-проекции, для гостя или специального обозревателя. Закончилась эпоха, когда весь выпуск вели, сидя перед камерой, – теперь нужно чередовать ракурсы, радовать глаз публики и, главное, избегать монотонности: упустишь внимание зрителя – он перескочит на другой канал.

Поль в последний раз поправил безупречно сидевший пиджак, бросил финальный взгляд на карточки (они нужны на случай поломки телесуфлера, но главное – придают уверенность, занимают руки), и внезапно, как только он внутренне собрался, появилась его фирменная улыбка восьмичасовых новостей. Идеально отработанная, едва заметная, именно такая, какая требовалась, чтобы успокоить и приветствовать зрителя. Улыбка, покорившая французов.

Узнаю моего Поля, произнесла Шарлен про себя.

– Тридцать секунд!

Шарлен, как было заведено, по дороге наполнила кружку водой из кулера, а сейчас сделала глоток – этот ритуал ее успокаивал – и теперь была готова давать указания Полю во время выпуска, в основном технические. В прямом эфире ведущий предоставлен самому себе, Поль оставался практически один на закрытой съемочной площадке. С ним были только прятавшаяся в углу оператор телесуфлера, которая обеспечивала прокрутку текста с нужной скоростью, и ее ассистент, на всякий пожарный случай, – именно он мог принести стакан воды или решить мелкую проблему, пока на экране идет репортаж. Кроме того, на другом конце студии за монитором следила невидимая за декорациями визажистка – удостоверялась, что между подводками ведущему не требуется подправить грим, – администратор площадки вел хронометраж, размещал гостей, переставлял декорации, а оператор управлял автоматизированными камерами, передвигавшимися на рельсах или висевшими на телескопических кронштейнах. Это совсем немного для площади в двести квадратных метров, где снимают новости для миллионов телезрителей. Поль, оказавшись под софитами, перед черными объективами, в окружении светодиодных стен, почти никого из присутствующих не видел. Шесть человек, запертых в студии, были ближе всех к французской телеаудитории.

Шарлен следила, чтобы Поль не чувствовал себя брошенным, – она была связующим звеном между ним и режиссерской. Его проводником, если потребуется. Но Поль оставался Полем, ему, с его опытом и хладнокровием, никто не нужен; время от времени он даже позволял себе импровизировать, отчего Белая Дама скрипела зубами – она обычно требовала от него дать обещание, что подобное не повторится. Но история повторялась. Поль единственный мог ей не подчиниться – его популярность была сильнее власти начальницы.

В режиссерской все взгляды были прикованы к стене экранов. Голоса сменяли друг друга:

– Десять секунд!

– Всем хорошего эфира, – сказал Родрик со второго яруса.

– Пять секунд. Три-две-одна…

– Внимание, пошла заставка!

И понеслось.

Эфир принадлежал им. Более шести миллионов человек подключились сейчас к их картинке, слушали их слова.

Укрывшись в своем бункере, они были неуязвимы.

Они были оком мира.