Здесь царит холод, который пробирает до мозга костей.

Я виню в этом тот факт, что не привыкла к этому. Что я родилась и выросла к северу от стены. Бросьте меня среди бескрайних снежных равнин, бушующих бурь и дыхания, при котором, кажется, замерзают легкие, – и я внезапно начну сомневаться в каждом жизненном решении, которое привело меня сюда, к этому моменту: к прогулке по черным залам великого императорского дворца Аритии, будучи облаченной в серебристое одеяние служанки.

Длинная струящаяся юбка шуршит при каждом шаге, простая блузка застегнута на все пуговицы до самого подбородка, где она переходит в меховой воротник, сочетающийся с опушками на запястьях. Не так уж много слоев, чтобы бороться с этим пронизывающим до костей холодом.

Огромные размеры дворца поражают воображение: здание врезано в склон зубчатой заснеженной горы, словно копья из обсидиана, выпущенные из земли, тянутся к многочисленным округлым лунам, гнездящимся в небе. Вся Арития залита причудливым жемчужным сиянием, проникающим сквозь многочисленные окна этого призрачного дворца. Окон так много, что с каждым поворотом вверх по обсидиановой лестнице передо мной открывается новый вид сквозь стекла, похожие на разбитые ледники, сделанные из тысяч осколков всех оттенков голубого, серебристого и белого.

Я поднимаюсь все выше и выше по отполированным до блеска лестницам, юбка шуршит в тишине. Не знаю, зачем я поднимаюсь.

Но что-то внутри будто подсказывает, куда нужно идти. Не хотела бы я оставаться тут дольше необходимого.

Войти.

Забрать дневник.

Убраться прочь.

Подойдя к декоративному зеркалу на стене, я останавливаюсь, заправляю пряди светлых волос за заостренные уши, проверяю свои резкие красивые черты и голубые глаза на наличие трещин в моей имитации внешности – так странно видеть себя такой.

Действительно очень странно.

Серебряный браслет, изменяющий внешность, тяжело повисает на запястье, пока я поправляю несколько прядей. Браслет со скрытым шипом, которым я уколола палец и себе, и женщине, что сейчас лежит связанная, с кляпом во рту и без сознания в шкафу в помещении для прислуги на первом этаже. С подушкой под головой – потому что я такая милая.

Жаль, что я не догадалась спросить у бедняжки дорогу, прежде чем вырубить ее. Этот дворец – настоящий лабиринт, у каждого дверного проема стоят суровые, закованные в серебряные латы стражники, известные как Торны[12], а в коридорах постоянно снуют служанки с безучастными лицами, следящие за тем, чтобы все острые грани были идеально отполированы.

Это похоже на сверкающий трофей, которым Тирот явно очень гордится. Чтоб ему провалиться.

Темноволосая женщина в таком же одеянии, как у меня, спускается по лестнице, сверкая серебром, и ее глаза расширяются, когда она замечает меня.

– Айда? – Она бросает взгляд через плечо, и ее следующие слова звучат тихим шипением. – Ты не должна находиться здесь.

Айда.

Похоже, так меня зовут. Приятно познакомиться.

Она замедляет шаг и хмурится.

– Ты в порядке? Что ты делаешь?

Ищу древний дневник Эллюин Рейв Неван, надеясь, что он не сгнил где-нибудь в стене.

– Ну, видишь ли…

– Ты уже поднималась?

К такому вопросу я точно не была готова. Начинаю думать, что, возможно, я уколола не ту горничную…

– Нет?

Ее глаза чуть не вылезают из орбит.

–Тебя ждут в покоях короля прямо сейчас.

Мое сердце замирает.

На самом деле именно туда мне и нужно.

– Я заплутала, – говорю я, неловко улыбаясь. – Плохо спала. И вообще, – я потираю висок, – вдруг запуталась в уровнях. Кажется, я сбилась с пути где-то внизу…

Она берет меня за руку и тащит дальше по лестнице, мимо двух Торнов, двигающихся нам навстречу, прежде чем она наклоняется ко мне и говорит тихим тоном.

– Мы на одиннадцатом. Тебе нужно подняться еще на двадцать три.

– Конечно. – Я издаю тихий смешок, похожий на тот, который слышала от настоящей Айды, когда я следила за ней в недрах дворца, прямо перед тем, как вырубила ее. – Какая я глупая.

Женщина достает из кармана своего фартука шелковистую метелку для вытирания пыли и сжимает мою руку вокруг холодной рукоятки.

– Тебе нужно хотя бы выглядеть полезной, пока ты идешь туда, иначе другие женщины во дворце начнут болтать, а это ему очень не понравится. Ты же знаешь, какой он.

Да. Я знаю, какой он.

Гребаный.

Садистский.

Ублюдок.

Я снова улыбаюсь ей.

– Спасибо. Я оставила свою… где-то.

Бормоча что-то себе под нос, она отходит, а затем поворачивается и начинает спускаться дальше, исчезая из виду.

Я продолжаю подниматься по извилистой лестнице, которая, кажется, тянется все выше и выше, изо всех сил стараясь считать уровни. Легче сказать, чем сделать, поскольку пролеты все разные. На некоторых лестница петляет в воздухе просторных атриумов, словно черная загогулина, – атмосфера пропитана сладким пьянящим запахом распустившихся цветов, склонивших свои светящиеся головки к окнам.

Я выхожу на уровень с высоким потолком, испещренным серебряными нитями. Прямо передо мной – величественная двустворчатая дверь, которую охраняют два отряда Торнов, чьи наплечники вздымаются заостренными пиками. Серебряные шлемы закрывают большую часть их лиц, а крылья, расходящиеся по бокам, подчеркивают заостренные кончики ушей.

Каждый из них держит длинный железный меч острием вниз, обе руки обхватывают рукоять. Мечи чуть ли не длиннее меня.

При виде двери у меня перехватывает дыхание, что-то внутри моего мозга шевелится, как червяк, которого я никак не могу ухватить и рассмотреть.

Даже если бы не такое количество охраны, я почему-то уверена, что это то самое место.

Именно в этой спальне умерла Эллюин.

Мой взгляд мечется от охранника к охраннику.

– Мне нужно… протереть пыль, – говорю я, взмахивая метелкой.

Никто из них даже не смотрит в мою сторону, хотя один поднимает бровь.

Верно.

Разрешение идти.

Прочистив горло, я делаю шаг вперед, когда дверь распахивается, выпуская знакомый пепельный запах.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Я делаю шаг, опуская голову.

Замираю.

Парализованная.

В поле моего зрения попадает серебряный ботинок с шипами, и я оказываюсь в раскаленной атмосфере Тирота Вейгора. Сердце колотится.

Мысли путаются.

Уверена, что он смотрит на меня с едва скрываемой яростью в глазах, словно я жук, которого он хочет сжечь. Уверена, что сейчас он оформит свои калечащие мысли в слова, которые чудовищными кулаками сдавят мне горло. Я буду чувствовать себя маленькой, слабой и такой невероятно молчаливой, а мой язык станет слишком неповоротливым, чтобы говорить.

Наступает долгое молчание, и я замечаю, что одна моя дрожащая рука сжимает метелку, а другая тянется к кинжалу, который я засунула в глубокий карман своей юбки.

– Ты опоздала, Айда.

Чужое имя режет слух. Напоминает, что я не сестра Тирота – по крайней мере, в данный момент. Я не та, кто отнял у него мать. Не та, кого он ненавидит еще с тех пор, когда я была слишком мала, чтобы ненавидеть его в ответ.

Или даже понять.

Я заставляю свои пальцы ослабить хватку на оружии, которое обещала не использовать, вытаскиваю руку из кармана и сжимаю в кулаке ткань юбки.

– Прошу прощения, сир. – Я опускаюсь ниже, желая, чтобы мое сердце перестало колотиться так сильно. – Я проспала. Больше такого не повторится.

У меня перехватывает дыхание, когда его пальцы сжимают мой подбородок, заставляя меня посмотреть в его жестокие беспощадные глаза. Один зеленый, как у Махи. Второй – абсолютно черный, прямо как бездна его гниющей души.

Его черные волосы наполовину собраны сзади, а остальные свободно свисают вокруг плеч, доходя до локтей. Его борода, как всегда, украшена тройкой бусин.

Прозрачная.

Коричневая.

Красная.

Он крупнее, чем я помню: на две головы выше меня и почти такой же широкий в плечах, как Каан. В его облике чувствуется едва скрываемый хаос, контрастирующий с его безупречным серебристым одеянием.

– Что ж. Приятно, что ты, наконец, появилась, – говорит он с тем пронзительным спокойствием, которое всегда заставляло меня представить себя истекающей кровью от ножевой раны, о которой я и не подозревала. – Скажи мне, Айда. Ты думаешь, что вынашивание моего бастарда дает тебе определенные… привилегии?

Мой разум пустеет так быстро, что, кажется, земля уходит из-под ног. Как будто весь дворец только что оторвался от зубчатого горного ландшафта и теперь раскачивается из стороны в сторону, пытаясь решить, в каком направлении ему падать.

И что мне на это ответить?

– У меня есть ребенок. Наследница, какой бы неуправляемой она ни была, – выдавливает он из себя, как будто у него на языке вертится огненный шар разочарования. – Мне не нужен еще один, и моя терпимость к твоему состоянию исчезнет, как только ты перестанешь быть полезной.

Мои внутренности завязываются в узел, слова застревают в распухшем горле.

– Я… Конечно, сир. Прошу прощения. И благодарю вас.

– За что?

– За вашу терпимость.

Определенно, я выбрала не ту служанку.

Между его бровей пролегает морщина, но она разглаживается, когда пергаментный жаворонок порхает рядом, и быстро возвращается, когда эта гребаная штуковина опускается между нами и прижимается к моей груди.

Мое сердце падает так быстро, что чуть не вываливается из задницы.

– Это необычно, – говорит он в своей леденящей душу манере, хватая жаворонка и не сводя с меня глаз, пока разворачивает его, а мой пульс бьется в одном ритме с моими стремительными мыслями.

Дерьмо.

Дерьмо.

Дерьмо.

– Я…

Он размахивает им, брови взлетают к линии роста волос.

– Тут ничего нет.

Внутренне я улыбаюсь. Потому что это не так.

Совсем нет.

Всякий раз, когда кто-то из нас оказывается за пределами безопасного Домма, мы с Кааном пишем свои послания невидимыми чернилами, проявляющимися только в свете драконьего пламени, которое мы оба носим с собой.

Меры предосторожности. До сих пор ни разу не пригодились.

– Возможно, розыгрыш.

Он быстро рвет его и бросает уже не трепыхающиеся части на пол: наглядное напоминание о жестокости моего брата, в котором я не нуждаюсь.

–У меня есть дела, но я вернусь через пару часов. Иди внутрь, встань на колени с тряпкой для полировки и займись чем-то полезным, пока я не вернусь. – Он поворачивается и идет к лестнице. – Еще раз заставишь меня ждать, и останешься без головы.

Кончики моих пальцев покалывает от внезапного неистового желания забрызгать его кровью идеально отполированный пол, верхняя губа дергается, обнажая клыки.

Моя нога делает шаг вперед, рука лезет в карман, как будто хочет выхватить клинок, чтобы я могла броситься и нанести удар…

Нет.

Я вытягиваю руку и сжимаю ее в кулак, пытаясь унять покалывание.

Во-первых, я обещала, что не стану убивать его и развязывать войну, к которой Каан еще не готов.

Во-вторых, не так. Не нападая со спины, притворившись кем-то другим. Я хочу смотреть ему в глаза. Заставить его истекать кровью, как истекала кровью я. Сделать больно, как было больно мне. Я хочу выплюнуть ему в лицо слова, которые уже слишком долго гноятся у меня во рту, оставляя раны на деснах каждый раз, когда я стою парализованная в его присутствии.

Что-то меньшее будет похоже на глоток воды, превратившейся в лаву в моем горле.

Я повторяю себе это снова и снова, наблюдая за тем, как Тирот спускается по лестнице, и испытываю облегчение от того, что несколько часов провела, скорчившись на ледяном валуне на окраине города, пока меня тошнило от кинжала ужаса, засевшего в моем нутре. Если бы у меня в желудке что-то и оставалось, оно бы сейчас лежало на полу у моих ног. Или было разбрызгано по серебряным ботинкам Тирота.

Не могу поверить, что я вырубила его беременную любовницу. Какой ужас, ведь бедняжка и так живет в кошмаре.

Я мысленно помечаю, что нужно набить ее карманы кровавиком, чтобы купить ей лучшую жизнь, прежде чем она очнется от вынужденного сна, а я отправлюсь восвояси.

Тирот исчезает из виду, и я судорожно выдыхаю, мое тело расслабляется в тех местах, о которых я и не подозревала. Я поворачиваюсь, подбираю погибшего жаворонка и засовываю его в карман, а затем вхожу в огромные покои, позволяя дверям захлопнуться за мной.

Крепко зажмурившись, я прислоняюсь лбом к эбеновому дереву и набираю полные легкие воздуха, так что они начинают болеть, пытаясь избавиться от стеснения в груди. Я перекладываю метелку из одной руки в другую и встряхиваю ладонями, избавляясь от последнего покалывания.

Найти дневник.

Выйти.

Разбудить Айду, чтобы она могла поспешить сюда и избежать того, чтобы ей отрубили голову.

Я открываю глаза, и они расширяются, когда я вижу совершенно черную гостиную с панорамным видом на сверкающий город далеко внизу, и его спальную комнату за открытой дверью слева. Я прохожу внутрь, к подножию огромной кровати с балдахином цвета обсидиана.

Мой взгляд притягивает большое зеркало на дальней стене…

Он должен быть там.

Я подхожу к нему, быстро оглядываюсь, затем кладу метелку на кровать и сдвигаю зеркало в сторону, ожидая увидеть пустоту…

Сердце замирает.

Ничего. Только ровная стена.

Я снова оцениваю окружающее пространство…

В этой стерильной комнате на стенах больше ничего нет. Значит, она спрятала его где-то еще. Но именно здесь она провела последнюю главу своей жизни. Я знаю это точно: она была слишком плоха, чтобы выйти на улицу и повидаться с родными. Чтобы отпраздновать предстоящее рождение. То, что так много значило для всех аритийцев, поскольку зачатие никогда не давалось легко тем, кто носит Эфирный камень.

Я смотрю на балкон, и осознание обрушивается на меня с такой силой, что колени едва не подгибаются.

Половина комнаты была разгромлена, когда после смерти Эллюин ее мунплюм пробила стену, подхватила ее безжизненное тело и унеслась в небо, где свернулась вокруг нее и умерла.

Может, она уничтожила и дневник?

– Проклятье, – бормочу я, опускаясь на кровать и проводя руками по моему – Айды – лицу.

Я должна была подумать об этом, прежде чем лететь сюда.

Глубокое чувство неудачи захлестывает меня, и я откидываюсь на толстый мягкий тюфяк, раскинув руки и глядя на черный бархатный полог.

Я настойчиво искала истину, которая мне не принадлежит. И никогда не принадлежала. Думаю, такой финал заслужен.

Пошло оно все.

Творцы, эта комната кажется неуютной. И холодной. Что за дерьмовое место, чтобы оставаться здесь – восход за восходом – с осознанием того, что ты, скорее всего, умрешь во время родов. Вероятно, ты слишком измучена, чтобы даже выйти на балкон и полюбоваться… лунами…

Я поднимаю голову и смотрю на балконную дверь – на стеклянные панели, обрамляющие небо, усеянное серыми, жемчужными и перламутровыми лунами.

Мое сердце пропускает удар.

Если она большую часть времени лежала, она бы спрятала его в пределах досягаемости. Конечно.

Зачем усложнять свое существование?

Нахмурившись, я сажусь и представляю, что в моем животе кипит жизнь. Представляю, что у меня на лбу диадема, которая истощает меня до смерти, не оставляя мне достаточно энергии даже для дыхания, не говоря уже о том, чтобы дать жизнь моему малышу. Представляю, как бы мне хотелось взглянуть на те луны, вон там. В основном на ту, что принадлежит…

Хейдену.

Я приподнимаюсь с края матраса и опускаюсь на пол рядом с ним, глядя через балконную дверь на свою любимую луну Хей. Грустная улыбка приподнимает уголки моих губ…

Это кажется правильным.

Ужасающе правильным.

Я просовываю левую руку под приподнятый тюфяк, не сводя глаз с этой луны, проливающей свой серебряный блеск на Аритию, и ощупываю заднюю стойку.

Стену за ней.

Рука натыкается на неровное углубление, в горле образуется комок, когда мои пальцы касаются обложки книги в кожаном переплете.

Вот ты где…

Я кладу ее себе на колени и провожу пальцем по черно-серебряному изображению мальмера Каана. Должно быть, это она нарисовала на черной обложке.

От этого рисунка у меня наворачиваются слезы.

– О, Эллюин, – шепчу я, и моя рука дрожит. Я бросаю взгляд в сторону двери, прежде чем поднять обложку и пролистать пожелтевшие листы пергамента, каждый из которых так красиво исписан. Даже когда она была маленькой, ее почерк был безупречен: сплошные изящные завитушки.

Просто глядя на каждую запись, я словно проваливаюсь сквозь завесу в другой мир, видимый только ее глазами.

Сначала юная. Потом подросток.

Потом зрелая.

У меня нет времени, чтобы прочитать все здесь и сейчас, но также нет и терпения, поэтому я перехожу сразу к концу, к трем последним записям. И тут же жалею об этом, понимая, что мне не следовало читать это здесь.

Я вообще не должна была это читать.

Моя рука взлетает и прикрывает рот, который я, кажется, не могу закрыть, а на сердце становится все тяжелее от каждого болезненного слова, которое я впитываю. Каждое разрушающее душу, меняющее жизнь слово, которое мне не принадлежит.

Но я уже здесь. Я уже вовлечена.

Переплетена с ними.

Дойдя до последней строчки, я прерывисто вздыхаю и заставляю себя продолжать.

С каждым циклом я становлюсь больше, но в то же время слабее. Почти слишком слаба, чтобы дотянуться до своего тайника, достать дневник и прочитать о более счастливых временах, которые напоминают мне, что в этом мире еще есть что-то хорошее.

Горожане празднуют на улицах каждый день, как будто мой малыш уже родился. Как будто пепел моих близких все еще не отравляет воздух, которым мы дышим.

Если Тирот и подозревает, что ребенок не его, то не подает виду: мы вообще не разговариваем. Да мне и не о чем с ним говорить.

От одного из его верных помощников – единственного, с кем мне позволено общаться, – я узнала, что на восходе прибыла мастер крови. Если она здесь, чтобы проверить кровь моего ребенка, когда я рожу, то отцовская линия не потянется к Тироту.

Она приведет к Каану.

Все, что мне позволено делать, – это чахнуть здесь, вливая свою жизненную силу в этого малыша, время от времени черпая достаточно энергии, чтобы соскользнуть с тюфяка и увидеть луну Хейдена. Я пою ей и, клянусь, слышу, как она поет в ответ.

Как будто она зовет меня.

Я хочу свернуться калачиком рядом со Слатрой, чтобы быть с ней, пока я рожаю, но мне уже трудно двигаться самостоятельно. Я так и застряла на этом тюфяке, где умерли Маха и Паха. Где я притворялась, что зачинаю ребенка, который уже и так был во мне. Этот тюфяк, который раньше был наполнен любовью и песнями, теперь пропах смертью и болью.

Грядет битва, я чувствую это всем своим существом. Как будто мое тело набирается храбрости, чтобы вступить в войну, которую я, скорее всего, не переживу. Даже если я это сделаю, у меня такое чувство, что над моей головой висит гильотина, которая вот-вот упадет.

В любом случае на сердце у меня лежит груз знания, от которого я не могу избавиться. Что, попрощавшись с луной Хейдена, я заберусь обратно на тюфяк и больше не встану с него.

* * *

Устремив взгляд в небо, я всхлипываю, делая короткие резкие вдохи, которые так далеки от самообладания…

Она солгала ради нас. Ради него.

Каана.

Она солгала ради малыша, которого унесла из их любовного логова в Домме в эту холодную, пропитанную смертью комнату, где она уже потеряла так много, и все потому, что поверила словам, вылетевшим изо рта моего Пахи. И ради чего?

Чтобы умереть прямо здесь.

Чтобы не увидеть, как растет Кизари.

Чтобы Тирот воспитывал дочь Каана как свою собственную.

Я закрываю дневник, и ядовитая правда поселяется в моей груди, словно змея, готовая нанести удар…

Эти страницы разорвут мир в клочья.