Глубоко в сердце Имперской Цитадели Каан отпирает цепь, натянутую между двумя огромными черными деревянными дверями, вырезанными в виде пары сражающихся саберсайтов, соединенных голова к голове. С их острых морд свисают ручки, выглядящие как сдвоенные клыки. Я бросаю взгляд на пустой тускло освещенный тоннель позади, ожидая, пока он размотает цепочку и откроет левую дверь.

Взмахом руки он приглашает меня войти внутрь. В темную комнату. Первой.

Я так не думаю.

– Ты первый.

Он вздыхает, устремляясь в темноту тяжелыми шагами.

Я вхожу за ним, осматривая помещение. Лучи солнца пробиваются сквозь то, что, как я полагаю, является занавесками на дальней стороне. Каан идет к ним.

—Veil de nalui, – шепчу я, заставляя Клод захихикать. Она кружится по комнате, путается в занавесках и раздвигает их, заливая комнату светом.

Каан останавливается перед стеклянными дверями с протянутой рукой. Он прочищает горло.

– Спасибо.

– Не за что, – отвечаю я, осматривая помещение, которое, как я полагаю, является его личными покоями, если судить по концентрации его теплого аромата. Я уверена, что после каждого восхода авроры он наносит на кожу нечто, делающее его запах таким невыносимо приятным.

Эта гостиная заставлена изогнутыми книжными полками и роскошными кожаными кушетками, на полу расстелен черный ковер. Рядом с глубоким мягким креслом, обивка которого местами протерлась до дыр, на подставке стоит музыкальный инструмент, и его истертые струны отчаянно нуждаются в замене. По другую сторону того же кресла стоит маленький круглый столик с бутылкой крепкого алкоголя, пустым стаканом и закупоренной банкой, в которой плещется что-то мутное.

Кружится.

Он хватает ее и убирает в ящик стола.

Я вздергиваю брови.

– Не хочешь, чтобы я видела твою банку с туманом?

– Не особенно, – бормочет он, опуская свой мальмер на инструмент.

Я отворачиваюсь и рассматриваю разнообразное оружие, в беспорядке сваленное на полках, и пару ботинок, сброшенных у двери. Мой взгляд скользит к карте мира, протянувшейся по всей стене: пожелтевший пергамент испещрен крошечными черными крестиками, и большинство из них находится к югу от Гора.

Их тысячи.

– Храни свои секреты, – говорю я, переводя взгляд с крестика на крестик. Слева от карты из каменной стены торчит кинжал, и по множеству углублений вокруг него я понимаю, что он попадает туда не в первый раз.

– Поверь мне, – бормочет Каан, собирая разбросанные части одежды, – у меня нет никаких ложных предположений, что тебя хоть в малейшей степени интересуют мои секреты.

– Реалистичные ожидания – это хорошо.

Он хмыкает, уносит одежду в широкий дверной проем справа, исчезая в темноте, а я еще раз осматриваю помещение, замечая тонкий слой пыли на полках. Собственно, почти на всем, кроме его инструмента, сидений, бутылки спиртного и кинжала в стене.

Хм.

– Полагаю, ты не часто принимаешь гостей?

Или даже впускаешь кого-нибудь, чтобы прибраться.

– Запертая дверь отпугивает большинство, – говорит он откуда-то из соседней комнаты. – Меня это вполне устраивает.

Верно.

Любит уединение.

Понятно.

Я смотрю на высокий куполообразный потолок, украшенный наложенными друг на друга драконьими чешуйками, которые, как я подозреваю, принадлежат Райгану, судя по их цвету обожженной крови. В середине висит огромная люстра, сделанная из большего количества клыков саберсайта самых разных форм и размеров, чем я когда-либо видела в одном месте.

– Не хотела бы я стоять здесь, если бы гора задрожала, – бормочу я, переводя взгляд направо, когда из темного дверного проема появляется Каан с двумя полотенцами и протягивает одно мне.

– Спасибо, – говорю я, вытирая им воду, покрывающую каждый сантиметр моего тела, словно остатки сонного кошмара, а затем промокаю одежду, пока он делает то же самое. Я вешаю полотенце на спинку сиденья вместе со своей сумкой.

– Сюда, – бормочет он, бросая свое полотенце рядом с моим, и направляется к двустворчатым дверям впереди. Они ведут в заросший сад, погруженный в такую густую тень, что я удивляюсь, как там вообще что-то растет.

Он отпирает двери и выходит, а я следую за ним во влажную гущу, по неухоженной дорожке, на которой мне часто приходится пригибаться. Жужжат насекомые, вода стекает с круглых бархатистых листьев цвета глины.

Порыв ветра позволяет мне взглянуть сквозь густую листву на песчаный пейзаж за ней, и я понимаю, что этот сад выходит на юг, в сторону Сумрака.

Подальше от солнца.

– Это здесь, внизу, – говорит Каан, направляясь к зарослям медно-красного винограда, который оплетает участки крутой неровной стены, окружающей этот сад. Он раздвигает естественный занавес, открывая проход в скрытый тоннель, а затем пригибается и протискивается туда первым.

Я хмурюсь.

– Я не пойду за тобой туда.

Он замирает и смотрит на меня через плечо.

– Почему?

– Потому что так умирают фейри, Каан. Я знаю, потому что именно так я…

Он вздергивает бровь.

Я замолкаю, раздумывая, не стоит ли поделиться своими деловыми секретами с королем, которому я решила начать доверять всего две секунды назад, но потом решаю: лучше, если он будет знать, что я – пятно крови в его прекрасном раю.

—Убила бы. Вот здесь, – я жестом указываю на тоннель, в который он меня ведет, – самое подходящее место для того, чтобы перерезать мне горло, а потом вырезать несколько букв на груди.

Интересно, что он написал бы? Наверное, «ВОЗВРАЩАЕТ ЦЕННЫЕ ПОДАРКИ».

Он поворачивает ко мне голову, его глаза умоляют:

– Послушай, Рейв.

– Я слушаю. Это очевидно.

–Нет,– рычит он, положив руку на гладкую, округлую стену.– Послушай.

Я открываю рот и закрываю его, когда смысл его слов доходит до меня.

– Но он такой…

– Что?

Устойчивый.

Крепкий.

Абсолютная противоположность мне.

Скрестив руки, я качаю головой и вздыхаю, ослабляя свой внутренний звуковой барьер почти настолько, чтобы впустить его…

Булдер.

Я выдерживаю напряженный взгляд Каана еще мгновение, затем ослабляю барьер еще немного, закрываю отверстие ситом с широкими отверстиями и готовлюсь к скрежещущему вибрато Булдера, которое… не звучит.

Потому что он не поет – совсем.

Он гудит.

Это низкий, монотонный рокот…

Я хмурюсь и протягиваю руку, чтобы погладить полированный камень.

– Это…

– Это место почитания, Рейв. Любви и поклонения. Если бы я хотел причинить тебе вред, я бы не стал убивать тебя в этой пещере, – говорит он, не сводя с меня пристального взгляда, от которого ноет в груди.

– Может, ты просто скажешь мне, что там внизу?

Его глаза смягчаются.

– Не могу. Это то, что ты должна увидеть сама.

Творцы.

– Ладно, – отрезаю я. – Но, чтобы ты знал, я уговорила твоего стражника обменять пустое глиняное блюдо на его кинжал, который сейчас пристегнут к моему бедру и который я без раздумий пущу в ход.

Он моргает и качает головой, пока я вхожу в тоннель, позволяя листве сомкнуться за моей спиной и погрузить нас в тень.

Тесная лестница усеяна маленькими светящимися жучками, которые напоминают мне луны мунплюмов и неярко освещают наш спуск по бесконечной спирали ступеней, а я жалею, что не начала считать их с самого начала. Я уверена, что мы уже преодолели не меньше тысячи, и моя кожа уже не теплая, а восхитительно холодная, а при выдохе заметны облачка пара.

Каан заполняет лестничное пространство так, что его макушка едва не касается потолка, залитого светом. Широченные плечи заслоняют обзор. Время от времени я безуспешно пытаюсь выглянуть из-за него и посмотреть, долго ли нам еще спускаться.

Он – как гигантская пробка на лестнице.

Я собираю влажные волосы, чтобы отжать влагу с кончиков, и хмурюсь, когда понимаю, что вода начала застывать.

Замерзать.

– Далеко еще? – спрашиваю я, смахивая иней с рук и гадая, собирается ли он меня отвести на другой конец света. Может, мы направляемся в Незерин – место гнездования мунплюмов?

– Недалеко. – Каан смотрит на меня через плечо, его глаза сверкают в темноте, когда он окидывает меня оценивающим взглядом. – Тебе не холодно? Можешь взять мою тунику, если…

– Я в порядке.

Что-то мелькает в его глазах, как будто он решил, что мысль о том, что я надену его тунику, вызывает у меня дискомфорт.

Это не так. По крайней мере, не так, как он, вероятно, думает.

Я не говорю ему, что чем глубже мы спускаемся, тем меньше я сомневаюсь в своем решении последовать за ним по извилистому тоннелю в темную бездну. Я, конечно, не говорю ему, что холод ощущается как…

Дом.

Причина, по которой я продолжаю пытаться выглянуть из-за его спины, не в моем страхе, что он привел меня сюда, чтобы убить. Уже нет.

Нет…

Какая-то внутренняя часть меня тянется к тому, что находится внизу этой бесконечной лестницы.

Холод подземелья пробирает меня до костей, кончик носа блаженно немеет, и холодный воздух начинает накатывать на меня, словно ледяные волны, которые тянут за собой, побуждая спуститься глубже.

Еще глубже.

С каждым шагом я все сильнее погружаюсь в этот холод, пока темнота не уступает место серебристому свету, заливающему стены и ступени. Каан превращается в темный силуэт на фоне сияния, пытающегося протиснуться мимо него, что бы ни находилось с другой стороны.

– Мы на месте, – бормочет он, и его голос ударной волной проносится сквозь голодную тишину, поднимая волоски на моем затылке.

Он делает шаг в сторону – и меня заливает светом.

Так много света.

Сердце замирает, ледяная трещина благоговейного трепета пронзает грудь, когда я вижу круглую пещеру, вздымающиеся стены, покрытые потрясающей детальной резьбой, изображающей мунплюмов.

Одно и то же великолепное существо в сотнях различных поз: длинная шея, большие полные тоски глаза, тонкие усики, которые свисают с подбородка и развеваются в такт движениям. Изящные крылья с тремя мембранами, обеспечивающие скорость и непревзойденную маневренность, хвост с шелковистыми нитями, который то развевается, то собран, демонстрируя настроение и темперамент.

Изображения переплетаются так же, как драконы на мальмере Каана, хотя восхитительная роспись меркнет в сравнении с массивной серебряной луной, которую пещера окружает как яйцо, – земля утоплена в середине, словно ладони, несомненно, чтобы не дать ей укатиться.

Сдавленный звук вырывается из моего горла, и какое-то мгновение я не двигаюсь.

Не дышу.

Не моргаю.

Что-то внутри меня успокаивается, сворачивается в мягкий клубок, от чего уже второй раз за дей у меня щиплет глаза: я так потрясена округлой красотой луны, что мне кажется, будто мир опрокидывается.

Мой дрожащий выдох настолько густой и белый, что сквозь него трудно что-то разглядеть, – громкое пятно посреди гулкой тишины.

Я пошатываясь подхожу к луне, протягиваю руку, кончики пальцев ноют от желания прикоснуться, провести по впадинам и выпуклостям упавшего мунплюма, навсегда свернувшегося сонным клубком, спрятав голову под веером истертой мембраны. Шелковистый хвост дракона сплетается в объятиях с крыльями, рассыпается прядями вокруг шеи и головы, словно мягкая подушка.

Приближаясь к поверженному зверю, я чувствую себя меньше, чем когда-либо. Птенец – по сравнению с его огромными размерами.

Булдер продолжает мурлыкать, и его тяжелый баритон колыбельной, настолько сложной, что невозможно уловить мелодию. Словно смотришь на звезды и пытаешься понять, что находится в темных промежутках между этими далекими искрами света.

Я понимаю, что он – гнездо. Я почти представляю, как он сидит на корточках, сложив руки перед грудью, свернувшись калачиком под этой прекрасной луной, глядя на нее сверху вниз.

Дорожит ею.

Лелеет ее.

У меня так сильно сжимается горло, что становится больно глотать…

Я протягиваю руку и провожу по некогда жесткой шкуре мунплюма, которая теперь окаменела. Она такая твердая и холодная, что кажется, будто гладишь ледяную глыбу.

– Твоя луна, – выдавливаю я, легкая улыбка приподнимает уголок моего рта, а по щеке скатывается слеза, которую я быстро смахиваю.

– Ее звали Слатра, – говорит Каан с такой болью в голосе, какой я никогда раньше не слышала. – Мне еще предстоит найти ее последние осколки. С этой стороны не видно, но на спине есть небольшая щель, которую мне еще предстоит заполнить.

У меня по спине пробегает холодок, и я провожу кончиком пальца по трещине толщиной с волос, поднимая голову, чтобы увидеть еще больше паутинок на ее теле – доказательство того, что при ударе она разбилась на тысячи осколков. Осколков, которые были кропотливо собраны в этой округлой гробнице.

– Это ты сделал? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

– Да.

Я качаю головой, осознание захлестывает меня, как вода – утопающего.

Моя ярость, моя неистовая жажда мести была ослепляющей. Я считала Каана тираном. Бессердечным чудовищем. Но у него такое большое и доброе сердце, что я удивляюсь, как оно помещается в его груди.

– Почему?

– Потому что больно осознавать, что она не целая, – хрипит он, отчего у меня снова выступают слезы.

Я обхожу дракона и останавливаюсь у того места, где голова Слатры глубоко зарылась в кисточку ее хвоста.

Сердце замирает, дыхание перехватывает. Ошеломляющее воспоминание едва не заставляет меня потерять равновесие.

Не обращая внимания на звуки раскалывающегося льда, я приподнимаюсь на цыпочки и заглядываю через щель в ее крыле в небольшое углубление, которое она защищает. Не острые и зазубренные куски, которых еще не хватает, а гладкий след рядом с кончиком широкого носа зверя, словно Слатра испустила последний вздох, баюкая… что-то, спрятанное в шелковистых завитках ее некогда мягкого хвоста. Защищенное ее когтем.

Я хмурюсь, вглядываясь в это уютное гнездышко, почти ощущая, как его впадинки и выпуклости прижимаются к моему телу.

Баюкают меня.

Почти ощущаю, как холодная кожа между щелями ее ноздрей прижимается к моему лбу, как затвердевшая кисточка ее хвоста обнимает мою… грудь…

Я отступаю на шаг… другой… втягиваю воздух в легкие, которые, кажется, забыли, как дышать.

Нет…

– Ты с ней знакома, – говорит Каан. Его баритон разрывает тишину, как обвал в горах.

Накрывший меня.

– Я…

Мои мысли устремляются к воспоминанию, которое я давно отбросила, чей труп лежит на берегу моего внутреннего озера, лишенный всех эмоций, которые я вырвала из него, оставив лишь костлявый скелет того, что когда-то могло причинить боль.

Что придавливало меня своей тяжестью.

Я позволяю себе оценить останки этого воспоминания с относительной отстраненностью.

Странный скрежещущий стук пробудил меня от вечного сна. Я впервые открыла глаза, вглядываясь в мир, в котором родилась, сквозь железные прутья того, что, как я теперь знаю, называется клеткой.

Мое резкое пробуждение сопровождалось замешательством, пока я пыталась понять, как я оказалась в своем теле. Как оно работает и двигается. Почему все вокруг расплывается.

Почему тепло.

И при этом я ужасно дрожала. Я думала, что это из-за жары, но теперь поняла, что это не так.

Моя душа содрогалась изнутри.

Я потянулась вперед и обнаружила на моем запястье что-то тяжелое и холодное, – как я теперь понимаю, это были кандалы. Я ухватилась за прутья, пытаясь удержаться в этом странном существовании, где у меня были руки, которые двигались, легкие, которые дышали, и глаза, которые могли видеть, и мой взгляд устремился к источнику звука, который пробудил меня к существованию.

По темной норе мимо места моего пробуждения катили тележку.

В ее углублении лежали зазубренные осколки блестящего серебра, и от них исходил холод, которым хотелось плеснуть себе в лицо.

Осколки были так красивы на фоне полумрака, окружавшего меня, что я сразу же поняла: место моего пробуждения не хорошее, а плохое. Потому что, сколько бы я ни плакала и ни кричала, умоляя существо, толкавшее тележку, подогнать ее поближе, чтобы я могла как следует рассмотреть красивые осколки, к которым мне отчаянно хотелось прикоснуться, оно даже не взглянуло на меня.

Осколки исчезли, и всего через несколько мгновений после этого я поняла, что значит быть пойманной в ловушку.

– Ответь мне, Рейв.

И снова я чувствую себя в ловушке, вынужденная смотреть на то, что способно разорвать меня на части изнутри, если я загляну еще глубже.

Посмотрю еще внимательнее.

Потому что те осколки, которые я увидела, когда впервые открыла глаза в том мире… Теперь я понимаю, что они были найдены одновременно со мной. Вот почему тележка везла их мимо моей камеры. Их только что вытащили из снега, затащили внутрь горы из камня и льда, в чреве которой кипело пламя.

– Ты. Ее. Узнаешь?

Я оставляю болезненное воспоминание там, где оно и должно быть.

Внутри.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – огрызаюсь я, разворачиваюсь и бросаюсь к выходу.

Каан преграждает мне путь, его кожаная туника покрыта тонким слоем инея.

Я поднимаю глаза, чтобы встретиться с его огненным взглядом, который так не сочетается с кристаллами льда, покрывающими его волосы и бороду, заставляя их мерцать в лучах света.

–Отойди.

–Видишь ли, я думаю, ты лжешь.– Он делает шаг вперед, излучая безграничную энергию огромного зверя в расцвете сил. Энергию, которую невозможно игнорировать.– Я думаю, ты знаешь эту луну лучше, чем кто-либо другой.

Внутри меня, из глубины моего озера, что-то одобрительно рычит. Я игнорирую гул признания, сосредоточившись на гневе, разрастающемся в моей груди, как шар драконьего пламени.

Моя нога скользит назад, а верхняя губа приподнимается, обнажая клыки в оскале.

– Я думаю, что этот зверь обнимал тебя на протяжении сотни фаз, вдыхая жизнь в твое изломанное тело, пока вы обе не упали с неба. Думаю, ты вырвалась из могильного камня Слатры, как вылупившийся дракон…

–Ты совершенно безумен, – шиплю я, сталкиваясь спиной с луной.

– Правда? – Он нависает надо мной, как скала, сверля меня взглядом, который высасывает весь кислород из моих легких. – Потому что я знал женщину, которая погибла. Трагически. Чье безжизненное тело унесла в небо обожающая ее тварь, которая сейчас за твоей спиной, вместе с моим вырванным сердцем в ее гребаном кулаке, – хрипит он, поднимая руку, сжатую в кулак, и потрясая ею перед моим лицом. – Ее звали Эллюин, и она смеялась вместе с ветром и плакала с дождем. Она гневалась вместе с огнем и рычала вместе с землей. Ее сердце билось синхронно с…

–Хватит.

Он рычит, и раздается щелчок. Он произносит слово, которое я не слышу из-за своего бешеного пульса, и пламя оживает в его руке.

Мое тело замирает, парализованное обжигающим зрелищем. В окружающей нас пещере царит глубокая, почти осязаемая тишина. Тишина, которая, кажется, исходит… изнутри.

Меня.

Как будто я поглощаю звук. Впитываю его.

Каан подносит пламя так близко к моему лицу, что я уверена: он вот-вот проведет им по моей коже. И я начинаю осознавать, что нечто внутри меня наблюдает за происходящим.

Прислушивается.

– Посмотри мне в глаза, Лунный свет, прямо в душу, и скажи, что ты не слышишь шипящих криков этого огня. Посмотри мне в глаза, отточи эти слова и не моргай, когда будешь вонзать их в мое сердце.

Я изо всех сил пытаюсь собраться с духом, чтобы сказать ему именно это. Что его пламя не кричит, не шипит и не плюется. Это всего лишь пламя, и оно делает только одно.

Оно обжигает.

– Убери свое пламя, сир. Или я уберу тебя, – рычу я с беспощадной уверенностью, осознавая, что моя Иная находится на грани того, чтобы вырваться на свободу. Я могу быть категорически против причинения вреда этому человеку, но я не могу отвечать за… нее. – Это обещание.

Между его замерзшими бровями пролегает морщина.

Он отдергивает руку, сжимает ее в кулак – и на меня обрушивается холодный поток облегчения.

– Кто причинил тебе боль?

–Мне не причиняют боль, король Пекла. Меня закаляют. И нет – твое ручное пламя не пело мне. Ни капельки. Иначе я бы спела ему во весь голос и приказала покончить с собой в луже.

Он хмурится еще сильнее, его рука поднимается – словно для того, чтобы коснуться моей щеки. Как будто он хочет прикоснуться ко мне, но боится, что я могу ее отрезать.

– Не лги мне, Лунный свет. Лги всему миру, но, пожалуйста, не лги мне.

– Перестань говорить со мной так, будто ты меня знаешь. Ты не знаешь. Даже если я и упала с твоей драгоценной луной, я ничего тебе не должна. Эллюин мертва.

– Остановись.

Его слова приказывают. Его глаза умоляют.

Все это отскакивает от моей брони, как стрелы, которые я ловлю и вонзаю ему между ребер.

–Спасая мою жизнь, утаскивая меня в свое большое прекрасное королевство, где все тебя обожают, ты не сможешь воскресить ее. Я не твоя и никогда не буду.

Он отступает назад, оставляя меня распростертой на застывшем крыле Слатры. Позволяя мне впервые вдохнуть полной грудью с тех пор, как мы столкнулись.

Не обращая внимания на неприкрытую боль в его глазах, я устремляюсь к лестнице, ни разу не оглянувшись. Каждый шаг наверх уводит меня все дальше от уютного гнездышка прохлады.

Я игнорирую тоскливое чувство, которое пытается заставить меня обернуться, перелезть через сложенное крыло, свернуться в углублении и заснуть в каменных объятиях дракона.

Больше всего я игнорирую ощущение, что каждый шаг наверх – это еще один шаг, отдаляющий меня от истины.

Вместо этого я избавляюсь от мимолетных проявлений привязанности и любопытства, сворачиваю их в сверток, затем привязываю к камню и обнаруживаю, что мое внутреннее озеро уже растаяло у берега. Во льду образовалась удобная прорубь, и мне легко выбросить очередное воспоминание.

Я мало во что верю, но знаю, что с неизвестным нужно обращаться осторожно – как с драконом. Не приближайся к ним – и они не нападут. Вы можете существовать в гармонии целую вечность, если никто не будет делать резких движений.

Попытаетесь забраться им на спину или украсть яйца? Что ж.

Скорее всего, вы умрете.

Так уж случилось, что мне нравится жить в полном забвении. Это одиноко, но одиноким нечего терять.

Меня это вполне устраивает.