Аврора уже склоняется к западу, пока мы идем между округлыми зданиями цвета обожженной глины. Из земли поднимаются вазы, в которых растут кустарники, деревья и лианы, обвивающие, кажется, весь благоденствующий город, на углах сидят уличные музыканты, наигрывающие мелодии на медных флейтах.

Мы проталкиваемся сквозь толпу фейри, одетых в ткани, которые драпируются и облегают их тела, словно искусно надетая вуаль, и я не могу не задаться вопросом, все ли в Домме носят одинаковую одежду коричневого, черного или ржавого цвета, просто по-разному: булавка здесь, зажим там, медный пояс, подчеркивающий талию.

Похоже на то.

Пергаментные жаворонки порхают в воздухе над нашими головами, ныряя в протянутые руки улыбающихся, смеющихся жителей. Никто не выглядит голодным или бездомным, ни у кого нет клипов на ушах. По крайней мере, я этого не вижу.

– Похоже, народу нравится жить здесь, – размышляю я, наблюдая, как двое малышей бегают друг за другом. Их заливистый смех звучит как самые красивые ноты. Двое взрослых – я полагаю, их родители, – наблюдают за нами из-под изогнутого дерева, облизывая кусочки чего-то кремового, что лежит в свернутых черных конусах. – Это мило.

Я не могла ошибиться сильнее в отношении этого города.

Пирок искоса смотрит на меня.

– Я слышал, ты жила в Горе, пока тебя не…

– Скормили драконам?

– Да. Именно. – Он достает из кармана плоский золотой жетон и, подбросив его, ловит. – Ты была где-то еще?

Он задает мне вопрос с легкой непринужденностью, но это все равно похоже на то, как будто мне бросили горящий уголек.

Я вспоминаю холодное путешествие на север, к стене, после того, как мне удалось сбежать… оттуда. Вспоминаю ужасы, с которыми я столкнулась.

Как я сражалась.

Одиночество, которое проникало так глубоко, что пробирало до костей.

– Только здесь, – говорю я, отгоняя воспоминания. – Хотя в основном я была без сознания или в пасти Райгана. Я бы не назвала это осмотром достопримечательностей – если, конечно, не считать огненного шара у него в горле, который все время угрожал испепелить меня.

Прекрасное напоминание о том, что этот город, может, и излучает счастливое сияние, но его прекрасный король все еще таскает меня за собой, как зубочистку. Прекрасная причина не влюбляться в это место слишком сильно. И здесь жарко – ненавижу жару. А с Рекка нужно содрать кожу живьем, провялить, а потом использовать как гребаный коврик для пола.

–Кажется, ты решил устроить мне экскурсию,– бормочу я, указывая на дерево, которое обвилось вокруг здания, словно плетеная крона, и хвастается большими медными цветами, похожими на хлопающие крылья.– Я уверена, что мы проходили мимо этого места раньше, когда аврора была гораздо выше в небе.

– Расслабься, – говорит Пирок, остановившись у торговой телеги. – Если только тебе не нужно быть где-то?

Не здесь. Не в этом гостеприимном уютном городе, где слишком легко общаться. Слишком легко захотеть остаться.

Слишком легко привязаться.

– Всегда есть куда пойти. Что ты покупаешь?

– Медовуху. – Он меняет свой жетон на терракотовую кружку, наполненную напитком красного цвета. Смотрит на меня через плечо, вскинув бровь. – Хочешь?

– Может быть, позже.

Еще больше мелких золотых жетонов сверкают на солнце, когда торговец опускает их в руку Пирока. Полагаю, это его сдача.

Пирок идет рядом со мной, насвистывая в такт своим шагам, увлекая по дороге, которая, как я полагаю, станет еще одним кругом нашей экскурсии.

– Золото – это ваша местная валюта?

–Конечно.– Он делает большой глоток из своей кружки, издавая довольное шипение.– Это королевство не одобряет добычу окаменевшей драконьей крови,– говорит он, и в его голосе звучит твердость, которой не было раньше.– Добыча способствует ее пролитию.

Мои брови сходятся на переносице.

– Ее используют здесь? В лечебных целях?

Он пожимает плечами.

– То, что попадает в город, не было добыто народом, находящимся под защитой этого королевства.

Интересно.

Я обхожу уличного музыканта, наигрывающего приятную мелодию на большом струнном инструменте из янтарного дерева, который притягивает мой взгляд.

Мой слух.

Мне хочется остановиться, присесть и послушать.

– Значит, в Пекле есть нетронутые запасы кровавика? – спрашиваю я, глядя налево, но Пирока там нет.

Просто… исчез. Как будто провалился сквозь землю.

Я резко оборачиваюсь и замечаю в переулке его пышную шевелюру, возвышающуюся по крайней мере на голову над остальными. Он машет мне рукой, чтобы я следовала за ним, даже не удосужившись повернуться, и я закатываю глаза, протискиваясь сквозь толпу, чтобы догнать его.

– Спасибо за предупреждение, – бормочу я.

– Ты его получила. Не моя вина, что ты не обратила внимания. – Он останавливается и прислоняется к стене, увитой лианами с черными цветами. Одна его рука по-прежнему в кармане, в другой – кружка с медовухой. – Вон там, – говорит он, махнув подбородком. – Передай привет Врану.

Я поворачиваюсь и замечаю деревянную дверь куполообразного здания напротив и старую вывеску, свисающую с козырька.

Я улыбаюсь и берусь за ручку, оглядываясь через плечо.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Нет, если только Вран не решил продавать бренди вместе со своей коллекцией жучиных крыльев, – говорит он и делает большой глоток своего напитка.

Покачав головой, я вхожу в округлую лавку, вдыхая запах кожи и пыли. Я оглядываю изогнутую стену с полками, уставленными книгами, настойками, гравировальными палочками и кусочками вулканической породы. С потолка свисают клыки саберсайта, подвешенные на длинных медных цепочках, на каждом из них ценники, которые ничего мне не говорят, поскольку я не привыкла иметь дело с золотом.

Остается надеяться, что этот увесистый предмет, который я полдея таскаю по городу, окажется достаточно ценным, чтобы приобрести все необходимое, и, надеюсь, у меня останется немного монет, чтобы я могла нанять перевозчика до стены.

Я иду по лабиринту полок, пока не добираюсь до задней части магазина, завешанной мозаикой из маленьких, средних и больших жучиных крыльев, что заставляет меня нахмуриться.

Интересно, где здесь оружейная…

Мой взгляд останавливается на мужчине с вьющимися седыми волосами, которые торчат во все стороны, – предположительно, это и есть Вран. Он сидит за захламленным каменным прилавком и смешивает настойки. В его непокорные локоны вплетены белые и голубые бусины.

Между его бровей пролегает морщина, рука останавливается, взгляд скользит ко мне. От его светлых глаз у меня подкашиваются ноги и учащается пульс.

Они молочного цвета, как у Сол, – такой контраст с его смуглой кожей, – и смотрят прямо на меня.

Сердце замирает в груди, а в памяти что-то вспыхивает, словно кусок мяса, брошенный на раскаленные угли.

Огромные глаза цвета слоновой кости безучастно смотрят в мою сторону, ледяное дыхание обдувает мое лицо, а холодный блестящий шершавый нос прижимается к моей груди. Моей груди, которая так полна любви. Так полна…

Боли.

Так много боли…

– Добро пожаловать в «Изогнутое перо», – произносит резкий голос, возвращая меня в настоящее.

В реальность.

Отбросив тревожный образ в сторону моего ледяного озера, я прочищаю горло и смотрю на мужчину, с трудом удерживая его молочный взгляд.

– Привет. Я…

– Пришла продать подсвечник, который ты украла из Имперской Цитадели. Я в курсе, Рейв.

Я хмурюсь, переводя взгляд на белую мантию мужчины, осматриваю множество пуговиц на шве спереди и нахожу одну с фирменным узелком из ниток.

– Ты чтец разума, – бормочу я, мой голос дрожит от благоговения. – Я думала, на вас охотятся и заставляют работать на императорские семьи?

– Болезненно осознавать это, – говорит Вран, и его голос похож на скрипучую струну. Он склоняет голову набок, зажав металлическую палочку для смешивания между большим и указательным пальцами. – У тебя, моя дорогая, очень интересный склад ума.

Его слова гнетут меня, как будто тело наполнено цементом.

Придавлено бременем.

–В нем скрыта… глубина, наполненная большим количеством обид и секретов, чем я могу сосчитать, – говорит он, быстро качая головой. – Как тебе это удается?

Я набираю полные легкие воздуха. Убеждаю их работать.

– Я не обращаю на это внимания, – хриплю я. – В основном.

– А-а-а.

Он кладет палочку на кусок сложенной ткани, сводя вместе жесткие брови.

– Ты пришла за набором клинков из драконьей чешуи, шестью железными кинжалами, перевязью, горстью железных булавок обычного размера, а также хотела бы подобрать соответствующую одежду, которую сможешь взять с собой в маленькой удобной сумке в Сумрак, где ты собираешься найти охотника за головами Рекка Жароса.

Что ж. Это удобно.

– Все верно. – Я склоняю голову в знак уважения к его способностям.

– Неплохой список.

– Ну да. У меня был пожар в доме. Я потеряла…

Слишком много.

Образ Эсси, неподвижно лежащей на диване, поражает меня, как удар ножом между ребер, и мне стоит больших усилий не вздрогнуть.

– Я вижу это, – говорит Вран, и его голос дрожит от волнения. – Мне жаль, Рейв. За Эсси. Сожаление – самое тяжкое бремя.

Я перевожу взгляд на мозаичный потолок.

Полки.

На свои руки.

– Я также сожалею о твоей маленькой Нуж. Я знаю, как тяжело было отправить ее обратно.

– Твоя ментальная удочка очень хорошо ловит мысли, – говорю я, натянуто смеясь и сдвигая наручник выше запястья, чтобы дать коже возможность дышать.

– Да. Прости. Боюсь, это скорее тяжкая ноша, чем дар. – Он ненадолго замолкает, а затем продолжает: – Тебе также нужна одна из моих металлических палочек, чтобы снять железную манжету с твоего запястья…

Я встречаюсь с ним взглядом, поднимая бровь. Он шутливо хмурит брови.

– Идея пришла тебе в голову, когда ты вошла сюда. Ты собираешься найти камень на берегу и использовать его, чтобы выбить стержень, на котором держится манжета. – Он одаривает меня озорной улыбкой, которая оказывается чрезвычайно заразительной.

– Думаешь, получится?

– Да, но у меня есть кое-что более подходящее, что не согнется под давлением. Тебе также нужно взять пару вещей с полок, чтобы создать впечатление, что ты пришла сюда за обычными товарами. С этим я тоже могу помочь.

– Спасибо, – говорю я и снова наклоняю голову. – Пирок передавал привет. Он ждет на улице.

– Передай, что ему нужно воздержаться от медовухи. О… – Его глаза расширяются, затем снова прищуриваются, как будто он заглядывает в извилины моего мозга. – Теперь я понимаю, почему ты принесла подсвечник вместо того, чтобы воспользоваться своими запасами…

Да. Есть причина.

–Fíur du Ath считают, что я мертва. На моей странице, должно быть, так и написано. Я бы хотела, чтобы так и оставалось. По крайней мере…

– …На время.

– Уверена, ты понимаешь почему.

– Действительно, – задумчиво произносит он, медленно кивая. – Эта Серим – довольно неприятная штучка. Я вижу, она держит тебя на очень тугом… поводке…

Скорее, в ошейнике. Не слишком большая разница.

Его лицо бледнеет, а в глазах появляются слезы.

– Ты кое-что потеряла, но не знаешь, что именно…

По моим венам проносится холод, проникая до мозга костей.

– Я…

–О… моя дорогая.– Его лицо морщится, рука прижимается к груди, по щеке скатывается слеза.– Что-то такое… особенное, – всхлипывает он, и его слова вызывают судорожную боль в моем животе.

Стремительный удар в левую сторону моей груди.

– Ответ внутри тебя. В том месте, где ты все прячешь. Я могу помочь тебе осушить…

– Хватит, – рявкаю я, ударяя подсвечником по стойке.

Его глаза расширяются, дыхание сбивается. В течение долгого момента он просто… смотрит: лицо бледное, в глазах слезы, которые свободно текут по щекам. Капли правды, на которую я не хочу смотреть. Не хочу видеть.

Не тогда, когда я уже могу представить, какие печальные звуки издают его слезы, просто глядя на них.

–Я сказала, хватит.

Пожалуйста…

Он моргает, хмуря брови, не потрудившись стереть следы печали со своих щек.

– Конечно. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы прекратить. Я просто… – Он качает головой и встает, выходя из-за прилавка. – Я соберу твои покупки для отвлечения внимания, и ты сможешь отправиться в путь.

У меня почти подгибаются колени, когда он скрывается из виду, и я прижимаю руку к своему бешено колотящемуся сердцу, пока он ходит по магазину, снимая товары с полок.

Я не наблюдаю. Не обращаю внимания. Просто смотрю на заднюю стену и притворяюсь, что нахожусь в другом месте, где никто не копается в моих мыслях.

Было приятно, когда он начал, делая слова лишними. Как приятная щекотка.

Теперь это ранит.

Он возвращается с черной книгой в кожаном переплете с тиснением в виде жемчужного мунплюма на обложке, баночкой чернил и связкой угольных палочек. У него в руках также небольшой металлический мусат[11], который, похоже, способен выдержать силу камня, которым я очень хочу выбить стержень из наручника.

Он складывает несколько золотых монет в мешочек, который, как я подозреваю, является моей сдачей, упаковывает все это в коричневую кожаную сумку с застегивающимся клапаном и протягивает ее через прилавок.

– Твои размеры указаны в книге учета?

– Думаю, да.

– Тогда я пришлю жаворонка, когда твои покупки будут готовы.

– Спасибо. – Я беру сумку, кожа такая мягкая под моей рукой.

Такая красивая, качественная. Это кажется пустой тратой…

– Это не так, – говорит он, мягко улыбаясь. – Скоро пойдет дождь. Я не хочу, чтобы твой дневник намок. Он такой красивый, и я хочу, чтобы ты могла им наслаждаться.

Нахмурившись, я смотрю в потолок. Туда, где из круглого окна льется яркий луч солнечного света, от которого вспыхивают вихри пыли.

– По-моему, с погодой все в полном порядке.

– Если бы не железная манжета, ты бы услышала, как он приближается. И если бы ты потрудилась прислушаться.

Его слова задевают меня за живое, кровь стынет в венах, когда я понимаю, как глубоко он проник.

– Проще не слушать, – вырывается у меня.

– Ты слушаешь Клод.

Я так сильно стискиваю зубы, что боюсь, как бы они не треснули, чувствуя себя скелетом, с которого сняли всю плоть, – просто кости, оставленные отбеливаться на солнце.

– Клод игривая, дикая и злобная. Сильная и вздорная. Она не унывает, не дуется и не жалеет себя.

– Рейн – это…

–Слезы. Она – кровопролитие. Рейн – это иней, который покрывает кожу мертвецов, сброшенных со стены на съедение зверям Тени. Рейн – снег, покрывающий темную половину этого гребаного мира. Рейн – это…

– Сила, моя дорогая.

Следующее слово застревает у меня на языке.

–Рейн – это сила,– продолжает он.– Половина мира, покрытая ледяной силой, которой никто не в состоянии овладеть. Хотя ты могла бы, если бы не прятала печаль в ледяном озере внутри себя, вместе с…

– Благодарю вас, добрый господин. За то, что приняли мой подсвечник в качестве оплаты.

Повисает молчание, прежде чем он опускает голову так низко, что это можно принять за поклон.

– Это было для меня величайшей честью, Рейв.

Прижимая к груди кожаную сумку, я поворачиваюсь и направляюсь к двери, чувствуя себя так, словно кислую болотную ягоду только что раздавили по всему мозгу и втерли в извилины. Очень глубоко.

Может, этот дей и начался прекрасно, но он стремительно теряет свой блеск.