Язвительное слово обжигает язык, срывается с губ, безнадежность давит на меня, словно целый мир навалился на грудь. В моем сердце засела боль, которая просачивается наружу…

Протекает…

Мне кажется, я утекаю вместе с ней, тянусь к чему-то, что не могу ухватить. Вытягиваю пальцы, отчаянно желая…

Зацепиться за…

Что-то важное.

Что-то…

Мое.

Но я истощаюсь…

Истощаюсь…

Медленно исчезаю…

Слишком быстро. Слишком медленно.

Холодная…

Пустая…

Резко сев, я пытаюсь отдышаться, хватаясь за грудь, ребра и живот. Пытаюсь выпутаться из липких лап кошмара, который казался слишком реальным.

Слишком болезненным.

Я бью себя по лицу, открываю глаза, осматривая влажную комнату, лучи света, пробивающиеся сквозь закрытые шторы, которые, кажется, я уже видела. Где-то. Возможно, во сне. Но я больше не сплю. Я только что проснулась.

Я только что проснулась…

Где я, чтоб меня, нахожусь?

Я запускаю пальцы в волосы и откидываю их с лица, пытаясь собрать воедино кровавые обрывки своих разрозненных воспоминаний.

Судьбоносец…

Коленопреклоненный неподвижный колк, из перерезанного горла которого течет кровь…

Двое незнакомцев кромсают друг друга, пытаясь заявить права на мое тело.

Кулак Хока врезается мне в лицо…

Каан обезглавливает Хока…

Каан.

Задыхаясь, я тянусь к мальмеру, тяжело свисающему с моей шеи, и сжимаю его в ладони, любуясь двумя обнимающимися драконами…

Творцы. Это случилось.

Это.

Действительно.

Произошло.

– Дерьмо, – бормочу я, снова обводя взглядом комнату: все стены из красновато-коричневого камня, потолок выложен мозаикой черного, бронзового и темно-красного цвета. Обстановка скудная, большинство вещей соприкасаются со стеной или полом: массивный тюфяк, два приставных столика, комод, выступающий из дальней стены, заставленный плетеными корзинами, используемыми в качестве выдвижных ящиков.

Светло. Просто. Органично.

Я опускаю взгляд вниз и вижу, что мой наряд сменился. Провожу пальцами по черной шелковой сорочке, обеспечивающей мне всю скромность, на которую я могла надеяться в эту изнуряющую жару. Ободряющий знак того, что согласие принять мальмер Каана не приведет меня к жизни на спине и созерцанию сшитых шкур, пока я выращиваю некое мистическое потомство, призванное спасти мир от надвигающихся лунопадов.

Это хорошо.

С этим я могу справиться.

Я позволяю мальмеру упасть мне на грудь, стягиваю с себя простыню и неуверенно встаю, устремив взгляд на ростовое зеркало в золотисто-медной раме, закрепленное на стене. Я хмурюсь, глядя на свое отражение.

Черная ночная сорочка подчеркивает изгибы тела, вырез обтягивает полную грудь, подол спускается до середины бедра, обнажая длинные бледные ноги. Она идеально сочетается с цветом распущенных волос, окутывающих меня подобно шелковому покрывалу и спускающихся длинными волнистыми прядями до самых бедер.

Кто-то вымыл меня, одел и расчесал мне волосы. Не знаю, чем я заслужила такое обслуживание.

Я подхожу ближе, подношу руки к лицу и замечаю, что щеки порозовели от жары, а губы приобрели более насыщенный красный оттенок: мое тело настолько не приспособлено к этой гнетущей температуре, что, кажется, все капилляры работают сверхурочно.

Наклонив голову набок, я убираю густые пряди с лица, чтобы избавиться от тупой пульсации в виске, и провожу пальцами по безупречной коже.

И хмурюсь еще сильнее.

Ни единого шрама, свидетельствующего о том, что меня ударили булавой по голове.

Хм.

Должно быть, Каан обратился к руни, чтобы вернуть меня к жизни. Как мило. Прекрасное обращение с пленницей, все еще закованной в железные кандалы. Не то чтобы я жаловалась. Уверена, еще один удар по черепу – и мне пришел бы конец.

Я отворачиваюсь и уже собираюсь подойти к ставням, чтобы посмотреть, в каком уголке этого забытого Творцами мира я оказалась, как вдруг перед глазами мелькает видение, поражающее меня, словно очередной удар по голове, и заставляющее почувствовать, что мир опрокидывается.

Резко падает.

Я хватаюсь за полированное зеркало, отодвигаю его в сторону, открывая нишу в камне за ним. Я просовываю туда руку и достаю книгу в кожаном переплете, которую прижимаю к груди.

Воспоминания распадаются, как крошащаяся земля, просачиваются сквозь пальцы и не желают собираться воедино, как бы я ни старалась.

Сердце так сильно бьется в горле, что трудно дышать.

Что это было?

Сглотнув, я возвращаюсь взглядом к зеркалу, дрожащей рукой тянусь к раме и крепко сжимаю ее. Я сдвигаю ее вправо, и сердце выскакивает из горла, а затем ухает в живот, когда я вижу нишу. Пустую. Достаточно большую, чтобы вместить книгу, но не более того.

Моя кровь превращается в лед…

Дверь за моей спиной хлопает, и я оборачиваюсь, выпуская зеркало из рук. Тяжелая вещь с грохотом возвращается на место, и я вижу женщину, прислонившуюся к двери и согнувшую одну ногу в кожаном ботинке. Она орудует маленьким клинком из драконьей чешуи, отрезая от круглого черного фрукта хрустящие кусочки молочного цвета, и ест их, наполняя воздух запахом терпкой сладости.

Кожа женщины – загорелая, ее длинные волосы теплого каштанового цвета с естественными бликами, оттеняющими тлеющие глаза. С одной стороны они заплетены и украшены коричневыми бусинами.

Веснушки усыпают нос и щеки, а шаловливое изящество стройной фигуры не дает отвести от нее взгляд. Она невероятно красива и излучает ауру уверенности, которая ощутима в этой маленькой и душной комнате.

– Кто ты?

– Засранка-сестра Каана, с которой лучше не связываться, – говорит она, поднимая ресницы и окидывая меня взглядом, а затем возвращается к своему фрукту, с хрустом разрезая его сочную мякоть.

В животе у меня урчит, внутри все сжимается, глаза прищуриваются, когда я смотрю на лезвие. Я отчетливо осознаю, что у этой колючей женщины есть оружие.

А у меня его нет.

– Я тебе не нравлюсь, – размышляю я, наклоняясь вправо и упираясь бедром в приставной столик. Она не отрывает взгляда от фрукта, пока я сжимаю подсвечник – высокий, золотой и достаточно тяжелый, чтобы лишить кого-то сознания с минимальным усилием. Мера предосторожности. – Ты меня даже не знаешь.

– Это спорное утверждение.

Я вздергиваю бровь.

– В смысле?

Ее ресницы взлетают вверх, острый взгляд скользит по моему лицу и опускается к мальмеру, который покоится у меня на груди, натягивая шелковистую ткань и подчеркивая вырез.

–Знаешь, это кое-что значит. Его нельзя просто принять, а потом бросить в шкатулку для драгоценностей, чтобы носить с подходящим нарядом.

Звучит как шутка, потому что у меня нет нарядов.

Ее взгляд снова встречается с моим, она отрезает еще один кусочек фрукта и отправляет его в рот, пока я размышляю о том, как она смотрит на меня: в ее взгляде достаточно враждебности, чтобы я почувствовала себя совершенно нежеланным гостем. Возможно, если бы она увидела, как Каан отрезал Хоку голову, пока тот был еще жив, она не стала бы так беспокоиться о том, что я раню его драгоценное сердце.

– Где он?

Она глотает и отрезает еще.

– Наверное, его лечат. Он изрядно поранился, пытаясь спасти тебя от жизни на спине, с надутыми молоком сиськами и животом, набитым детенышем какого-то урода.

Моя вторая бровь поднимается.

– Дай-ка угадаю, – продолжает она, протыкает кончиком клинка светлую дольку и прислоняется бедром к двери, разглядывая меня с ног до головы и размахивая оружием, словно указкой. – Он отвез тебя в причудливую хижину в горах, приготовил еду, а потом посмотрел на тебя так, будто любит больше жизни. И ты сбежала, упала в водопад и оказалась раздетой в толпе полуголых воинов?

Вся кровь отливает от моего лица.

– Откуда ты знаешь…

–Потому что я великолепна. А еще я преданная, но невыносимая, когда меня злят. – Она подносит лезвие ко рту и, схватив кусочек фрукта зубами, прожевывает его. – Я еще не решила, как вести себя с тобой.

К несчастью для нее, меня не беспокоит, нравлюсь ли я другим. Не говоря уже о том, что я так невероятно голодна, что могла бы съесть целую гору этих странных сочных фруктовых шариков, и, слушая, как она хрустит терпко пахнущей мякотью, я испытываю дикую зависть, которую изо всех сил пытаюсь укротить. Я никогда раньше не пробовала ничего подобного, но у меня уже полный рот слюны.

– Ты бы удивилась, узнав, как мало меня это беспокоит, – бормочу я, мучаясь от очередного хрустящего кусочка, который едва не заставляет меня прыгнуть через всю комнату и вырубить эту женщину, только чтобы украсть то, что еще осталось. – Если ты закончила ходить кругами, не стесняйся показать мне выход, чтобы я могла воспользоваться своей новообретенной свободой – больше не быть прикованной, связанной или прибитой.

Я взмахиваю рукой, но она просто смотрит на меня, склонив голову набок, и жует свой фрукт.

–Каана воспитывали, постоянно внушая ему, что он недостаточно хорош. Он никогда не признается в этом, но, по его мнению, он не заслуживает такой чести, чтобы это было на твоей шее, – говорит она, указывая клинком в направлении мальмера Каана.

Не думаю, что она понимает: отчаянные времена и все такое.

Он, наверное, с нетерпением ждет, когда получит его обратно.

С язвительной улыбкой она говорит:

– Еще раз сломаешь его, и я сломаю тебя.

Она отталкивается от двери и широко распахивает ее, медленно удаляясь по коридору, пока ее последние слова впиваются в мой мозг и грызут его.

–Что значит – еще раз? – рычу я, направляясь к двери, все еще сжимая в руках подсвечник.

Она продолжает идти, как раз заворачивая за угол в конце коридора, когда какое-то слово бесконтрольно врывается в мое горло: мои губы выдавливают звук, как будто только благодаря мышечной памяти.

– Вейя!

Она останавливается, поворачивает голову – медленно.

Аккуратно.

Ее широко раскрытые глаза впиваются в меня, словно соль в незаживающую рану, которая находится не на моем теле, а внутри. На участке берега моего ледяного внутреннего озера, которое уже не такое глубокое, как раньше. Оно опустилось на фут, оставив кольцо из черных камней болезненно обнаженным.

Может, мне мерещится? Может, так было всегда?

– Как ты меня только что назвала?

Нахмурившись, я потираю голову, гадая, с кем я ее путаю. С кем-то, несомненно. Знаю ли я Вейю? Должна.

– Никак. Я не знаю. Уходи, у меня от тебя голова болит.

Должно быть, мое тело перешло в режим голодания, ограничивая приток крови ко всем важным частям тела.

Проклятье, мне нужна еда. И вода.

Она бежит обратно по коридору, ее глаза горят, как угли. Бросив на пол сердцевину фрукта, она бьет себя по груди и кричит:

–Я – Вейя! Вейя! Ты меня помнишь?

Мои глаза чуть не вылезают на лоб.

Только не это.

– Нет. Просто случайно ляпнула. Я никогда раньше тебя не видела, – бормочу я и захлопываю дверь перед ее носом, задвигая засов. – Давай поболтаем снова, когда ты научишься делиться.

Раздается звук удара ее ботинка о дерево, после чего она кричит во всю мощь своих легких:

–Я с этим разберусь! Ты слышишь меня? Я все выясню!

Чокнутая.

– Несомненно, выяснишь, – бормочу я. – Осторожно, не переутоми свой мозг.

Единственный ответ – звук ее шагов, удаляющихся по коридору.

Прочь.

Я вздыхаю, бросаю подсвечник на тюфяк и подхожу к деревянным ставням, открываю их и почти слепну при этом. Я поднимаю вторую руку, чтобы защититься от яростного потока света и тепла, и глаза расширяются, когда, наконец, привыкают к яркому сиянию.

– Ух ты! – шепчу я, хватаясь за грубую деревянную ручку двери передо мной и распахивая ее. Я выхожу на небольшой каменный балкон, с которого открывается вид на поселение, раскинувшееся в широком заливе, который простирается до туманного горизонта, а его границы размыты волнами зноя. Жаль, ведь что-то в западной точке вызывает у меня интерес. Мне хочется отодвинуть слои искажений и посмотреть, что скрывается за ними.

Я смотрю прямо на раскинувшийся внизу город.

Отсюда, с высоты, здания выглядят как нагромождение валунов ржавого цвета, некоторые вымощены мозаикой, у других круглые окна, сверкающие на солнце. Светло-голубое небо усеяно сумрачными лунами саберсайтов и несколькими разноцветными лунами молтенмау, отражающимися в шелковистой бирюзовой воде, уходящей в бесконечность, и палящее солнце висит прямо над всем этим, обдавая все вокруг жаром.

Я набираю полную грудь воздуха и качаю головой…

Похоже, я добралась до Домма.