– Хорошо, на этом все, – говорит Бея, нанося масло на мою спину. Ее руки, мягкие и нежные, стирают все напряжение с моей теперь уже зажившей кожи.

Борясь с желанием застонать от облегчения, я открываю глаза, встречая напряженный взгляд пары черных глаз. Между густыми бровями короля залегла морщинка.

– Ты в порядке? – спрашивает он, крепче сжимая мои липкие руки.

– Я в порядке, – невнятно произношу я, вырываясь из его хватки.

Лучше не бывает. Я так рада, что он пытал меня, возвращая мое здоровье в последние минуты моей жизни. Какой способ уйти. Подходящий, но немного дерьмовый.

Я откидываюсь назад, чтобы поднять руки над спинкой кресла, не задев ее цепью, и беру полотенце, перекинутое через его плечо. То самое, которым он протирал мой лоб, когда пот каплями стекал по ресницам.

– Я принесу свои тонкие щипцы для гвоздя, – говорит Бея, пока я, уткнувшись лицом в полотенце, стираю напряжение с кожи вокруг глаз. Я слышу звук ее удаляющихся шагов, а потом она начинает копаться в чем-то.

Ее слова, наконец, рассеивают туман, окутавший мои мысли.

Щипцы?

Для чего им нужны тонкие щипцы…

О.

Я убираю полотенце от лица и снова ловлю на себе пристальный взгляд короля.

– Вы собираетесь достать гвоздь?

В этом есть смысл. Не хотелось бы, чтобы какие-нибудь птенцы подавились им насмерть, если завтра меня унесут на запад и выплюнут в гнезде молтенмау.

– На тебе железные наручники, – бормочет он. Его взгляд исследует каждую черточку моего лица, словно запоминая его форму, и снова останавливается на моих глазах. – Гвоздь не нужен.

– Хорошо, да. Но я вся не нужна, помнишь? Куски кожи… палец Рекка Жароса… Не думаю, что ты понимаешь, как близок был к тому, чтобы тебя разрубили на куски, а потом сбросили со стены. Но спасибо, что вылечил меня перед смертью, хоть это и не имеет смысла.

Уголок его рта приподнимается.

– Разрубили на куски, говоришь?

Очевидно.

–Ты самый большой мужчина, которого я когда-либо видела.– Я пожимаю плечами, с трудом подавляя желание поморщиться, потому что этот гвоздь невероятно болезненный. Теперь, когда моя кожа больше не распущена на ленточки, это стало очевидным. – Я никак бы не смогла дотащить тебя до края после того, как перерезала тебе горло.

– Но ты этого не сделала…

Я хмурюсь, недовольная тем, что он бросает мне в лицо мои неосторожные слова.

От него хорошо пахло.

Я облажалась.

Не стоит на этом зацикливаться.

– Щипцов здесь нет, – говорит Бея, и слабая улыбка мгновенно покидает лицо короля, когда он встает.

– У меня есть несколько в седельной сумке, но мне понадобится время, чтобы добраться туда и обратно, – сообщает он, направляясь к окну, закрытому круглым старым, полусгнившим ставнем. – Сколько у нас врем…

– Дай мне клинок. – Я взмахиваю рукой в воздухе, звеня цепями. – Я вырежу его.

Король резко замолкает, и они оба смотрят на меня так, будто я только что вежливо попросила его обнажить горло, чтобы я могла его перерезать.

Я закатываю глаза.

– Я не причиню тебе вреда. Белый флаг, помнишь? Но и не верну его, так что не стоит давать мне тот, к которому ты особенно привязан.

Хуже потери хорошего клинка может быть только потеря всех хороших клинков.

Кончики моих пальцев покалывает от желания вонзить их в горло Рекка Жароса и вырвать ему трахею голыми руками. Теперь, когда меня вылечили, беспомощность еще больше уязвляет. Если бы не эти гребаные цепи, я была бы более чем в состоянии отправиться охотиться на него.

– Я могу наложить мазь, – предлагает Бея, обращаясь к королю, словно меня здесь и нет.

–Это глупая идея,– ворчу я, возвращаясь к разговору.– У меня гвоздь в плече.

Теперь, когда мы все говорим об этом, я все больше и больше злюсь, что умру с этой штукой внутри, и, думаю, вполне справедливо, что я хочу найти утешение везде, где смогу, спасибо большое.

Я отодвигаюсь от спинки кресла и поворачиваюсь так, чтобы как следует разглядеть короля.

– У тебя есть клинок, не сомневаюсь. Дай его мне, – говорю я, протягивая руку. – Любой клинок. Я не привередлива. Позволь мне немного покопаться в плече. Можешь закрыть глаза, если тебе неприятно.

Он прочищает горло, ни на секунду не отрывая взгляда от моей обнаженной груди, выставленной на всеобщее обозрение, а затем отворачивается и берется за деревянный ставень окна. Сдвинув его в сторону, он выглядывает наружу, бормоча под нос проклятия.

– В мази есть риндлерот?

Чтобы заглушить боль?

Интересно.

Он хочет облегчить мои страдания, когда я стою на пороге смерти. А я только что заказала клинок с зубьями, чтобы было легче его разделывать.

– Есть, – отвечает Бея, роясь в большой кожаной сумке, которую она разложила на рабочем столе. Она достает банку, словно это какой-то трофей, и я хмуро смотрю на комковатую зеленую пасту внутри. – И ферментированная рыбья икра.

Для дезинфекции. Но самое главное – чтобы от тебя пахло так, будто на тебя нагадили.

Нет, спасибо.

– Знаете что? – говорю я, пытаясь натянуть тунику. – К троггу все это, я в порядке. Даже почти не болит. Пусть птенцы подавятся.

– Сделай это. – Король возвращает ставень на место, перекрывая поток лишнего света. – У нас нет времени вырезать гвоздь, – говорит он, уставившись на меня взглядом, который пронзает насквозь и выходит с другой стороны. – Аврора вот-вот взойдет.

Мое сердце начинает биться так быстро, что меня почти тошнит.

Дерьмо…

Похоже, пришло время умирать.

Я бросаю косой взгляд на пустую камеру Врука, раскачиваясь из стороны в сторону и прижимаясь спиной к камню: зуд местами пронизывает до костей, вызывая желание разорвать в клочья все труды Беи, лишь бы устранить эти неприятные ощущения.

Похоже, король-инкогнито выполнил свое обещание, пока меня не было. Надеюсь, Врук наслаждается своим клыком саберсайта, а не отдал его какому-нибудь зверю, которому он раньше принадлежал.

Я не настолько глупа, чтобы полагать, что этот острый подарок, который я получила, не предполагает встречной услуги. Мало кто помогает другим в этом мире, не ожидая ничего взамен.

Не просто так меня заманили в эту комнату. Мне еще только предстоит выяснить, в чем заключается подвох.

Одернув тунику, я тянусь назад, чтобы потрогать липкую слизь, которую Бея запихнула в дыру, пробитую в моей лопатке, и хмурюсь от едкой вони.

Теперь я умру, воняя тухлой рыбьей икрой, слегка разбавленной травяным ароматом.

Чудесно.

По крайней мере, это, похоже, наконец-то утолило странное, почти навязчивое желание короля избавить меня от боли.

Я хмурюсь.

Возможно, это связано с тем, кого я ему напоминаю? Возможно, исцеление меня как-то успокоило его? Заставило его почувствовать себя лучше?

Наверное, так оно и есть.

Я вздыхаю с облегчением, радуясь, что разгадала загадку. Мне не хотелось оставлять этот вопрос без ответа перед моим скорым концом.

Капля воды падает мне на нос, напоминая о том, что я нахожусь в камере. В ожидании смерти.

Что это мои последние минуты.

Дерьмо.

Оглядываясь вокруг, я вижу спящие фигуры других заключенных, завидуя их глубокому, размеренному дыханию…

Сейчас было бы неплохо поспать. Я могла бы оказаться где-то в другом месте.

Где угодно, только не здесь.

Но я не могу заставить себя погрузиться в небытие. Я слишком взвинчена, как будто в груди бушует гроза, бьющая меня молнией каждый раз, когда я просто думаю о том, чтобы закрыть глаза. Насколько я понимаю, в любой момент за мной могут прийти стражники, готовые утащить меня навстречу моей огненной гибели.

У меня внутри все сжимается.

Я отгоняю эти мысли, но они продолжают биться в меня, совсем как Нуж. Прижимаются ко мне.

С Нуж мне это нравилось.

Сейчас я это ненавижу.

Я набираю полную грудь воздуха и медленно выдыхаю, ковыряя кожу по бокам от ногтя.

Не думай.

Не думай.

Не думай.

Я закрываю глаза и притопываю ногой под тихую успокаивающую мелодию, звучащую в глубине моего сознания в такт каплям влаги, падающим с потолка.

Шлеп.

Шлеп.

Шлеп-шлеп.

Волоски на моих руках встают дыбом.

Я резко открываю глаза.

Мой взгляд притягивает колебание искаженного воздуха по ту сторону решетки – не выше колена. Я прищуриваюсь, когда искажение отодвигается в сторону, открывая взору скорчившееся существо с диким спутанным мехом цвета снега, который сочетается с бровями и ресницами, но контрастирует с гладкой бледно-розовой кожей на лице, шее, ногах и руках.

Уно позволяет своему плащу упасть на землю лужей чернильной ткани, покрытой светящимися рунами, и улыбается мне озорной улыбкой, демонстрируя острые зубы.

Сердце в моей груди сжимается так сильно, что я боюсь, как бы оно не треснуло посередине.

– Что ты здесь делаешь? – шепчу я сквозь стиснутые зубы, наклоняясь вперед и бросая взгляд в тоннель. Мой пульс учащается настолько, что голова кажется легкой и воздушной.

Ее большие пушистые уши подрагивают, когда она прислушивается к звуку.

– Серим говорила с Хозяйкой. Приказала вытащить тебя.

Ледяная ярость бурлит в моем животе.

Конечно, Серим приказала это сделать. А это значит, что она намерена заменить меня кем-то. Чтобы отдать короне другого. Хуже того, она подвергла Уно опасности, чтобы вызволить меня…

Руз, должно быть, с ума сходит от беспокойства.

Уно достает отмычку из одного из многочисленных разноцветных карманов, вшитых в ее шерсть, вытягивается, берет мой замок и вставляет тонкий инструмент в отверстие…

– Стоп.

Ее изящные руки замирают, розовые глаза смотрят на меня, зрачки сужаются. Между ее бровями пролегает морщинка, белый кончик ее длинного хвоста с хохолком подрагивает.

– Убирайся отсюда, Уно. Пожалуйста. Ты не можешь рисковать тем, что тебя поймают.

Она оскаливается, мелкие черты лица складываются в нечто острое и ужасающее.

– Ты не Хозяйка. – Ее слова вспарывают мою кожу, оставляя жгучий след. – Ты не командуешь мной.

Упрямый мискунн.

Я вздыхаю, снова смотрю в тоннель, потом в ее яростные глаза.

–Они знают, что я представляю угрозу. Если я выживу, они удвоят свои усилия по нашей поимке.– Я делаю паузу, прежде чем нанести финальный удар.– Они найдут Руз.

Уно щелкает зубами и рычит, поджимая губы. Ее хвост устремляется вперед, касаясь моей щеки.

Ее глаза переливаются всеми цветами радуги.

Она застывает неподвижно, ее и без того бледный цвет лица светлеет настолько, что кожа становится полупрозрачной там, где она тоньше всего: на висках, на внутренней стороне хрупких запястий, на сгибах узловатых ног.

Молчание затягивается, пока она погружается в одно из своих редких видений, и я сглатываю, наблюдая, как в ее глазах пляшут искорки. Розовые частички застывают, всплывая на поверхность и мерцая красным в теплом свете.

Ее хвост отлетает от моего лица так быстро, словно я сделана из огня, прерывистое дыхание вырывается из ее пасти с острыми зубами. Она моргает, вынимает отмычку из замка и опускается на корточки. Остатки надежды, о существовании которых я даже не подозревала, бьются о мои ребра.

– Ты знаешь, что я права…

Она прячет отмычку в маленький розовый кармашек.

– Хозяйка умрет, если ты не пойдешь в этот Колизей. И Серим тоже. Я видела это.

Моя грудь сжимается, и я киваю.

Тогда решено.

– Я не удивлена, – шепчу я, заставляя себя улыбнуться. – Я разозлила Гильдию знати. Очень сильно. Думаю, они перевернут город вверх дном, чтобы найти меня, если я не попаду на казнь.

– Так и будет, – говорит она с абсолютной уверенностью. – Я передам свои видения Хозяйке. Она передаст их своему хозяину. А тот передаст их своему хозяину.

Моя улыбка смягчается.

– Сделай это, Уно.

Она достает из кармана оранжевого цвета кусочек угля.

– Подойди, – говорит она, поднимая его, чтобы я увидела.

Я хмурюсь.

Бросив еще один взгляд в тоннель, я поднимаю свою металлическую планку, чтобы цепи не волочились по земле, и иду вперед. Уно жестом предлагает мне прислонить голову к двум прутьям, и металл прижимается к моему лицу.

Ее нижняя губа подрагивает, когда она проводит куском угля по моему лбу.

Я сразу же узнаю форму, которую она рисует, – настолько хорошо мне знакома луна, которую я ищу в небе всякий раз, когда смотрю в сторону Тени.

–Это… правильно, – шепчет она, и я сглатываю странный комок в горле.

– Я знаю.

Она опускается вниз, подтянув колени к щекам, и смотрит на меня, а я смотрю на нее…

У меня на кончике языка вертится вопрос о том, съедят ли меня прямо на столбе или унесут в Боггит и скормят птенцам, несмотря на то что я знаю: ее видения нестабильны. В жизни все может быть иначе. Но я решаю, что лучше оставаться в неведении до самого горького конца.

Я закрываю глаза, не желая говорить слова, которые будут иметь привкус пепла, и слышу, как почти неслышный звук ее шагов исчезает в небытии. Только убедившись, что она ушла, я снова открываю глаза и смотрю в пустоту перед собой.

Прочистив горло, я отступаю к стене, потирая зудящую спину о шероховатую поверхность.

– Почему мяч? – раздается хриплый голос слева от меня.

Я смотрю в сторону мужчины, который, как я думала, спит, свернувшись калачиком под своим грязным одеялом. Вместо этого он наблюдает за мной сквозь решетку.

– Это луна.

Он хмурится.

– Тогда почему луна?

Я снова устремляю взгляд вперед, постукивая ногой в такт успокаивающей мелодии, звучащей в моей голове.

– Потому что они падают.

Даже когда мы этого не хотим.