Я постукиваю ногой по полу, тихо напевая «Балладу об упавшей луне». Она разносится по пугающе тихим камерам: большинство остальных заключенных крепко спит, спрятавшись в собственных уголках нереальности, где, я надеюсь, они чувствуют себя счастливыми. Умиротворенными.

Здоровыми и свободными.

Учитывая тот факт, что король-инкогнито наблюдал из тени своего капюшона, как я пела ту же песню в «Голодной лощине», видеть, как он шагает по тюремному тоннелю в белом развевающемся одеянии руни, – это…

Уместно.

Он останавливается перед моей камерой, сложив руки на груди.

– Уходи, – говорю я, закрывая глаза.

– Ты даже не знаешь, почему я здесь.

– И не хочу.

Ноль.

Процентов.

Заинтересованности.

Замок моей камеры щелкает, и я открываю глаза, чтобы увидеть, как он вставляет в него ключ и с лязгом открывает его.

Я вздыхаю.

–Интересно, как твой брат отнесется к тому, что ты украл ключи и освободил его пленницу?

– Я не собираюсь освобождать тебя, так что не надейся.

Я фыркаю от смеха.

– Очаровательно.

Он резким движением распахивает дверь и заходит в мою отвратительно пахнущую камеру.

– Моего брата интересует только одно, – бормочет он, опускаясь передо мной на корточки и окутывая густым шлейфом своего теплого запаха. Приятное утешение в этом суровом месте, которое я игнорирую, предпочитая дышать ртом.

– Что ж, не стесняйся передать ему мои сожаления о том, что я не успела убить его. Я действительно с нетерпением ждала такой возможности.

–Не сомневаюсь,– говорит он, доставая из кармана еще один ключ, с помощью которого отстегивает перекладину, соединяющую две мои цепи, и кладет ее на землю рядом со мной. Он не освобождает мои запястья и лодыжки, а это значит, что у него есть… планы на меня.

Планы, с которыми я не хочу иметь ничего общего.

Он возвышается надо мной, загораживая свет, льющийся от моего фонаря.

– Вставай.

– Умри в канаве. А еще лучше – в Колизее, где тебя сожрет стая молтенмау. Встретимся там.

Мудак.

Я получаю небольшое удовлетворение от его сердитого вздоха.

Даже если бы я захотела встать, я не уверена, что смогла бы. Возможно, я и разыграла представление на суде, но все мое тело похоже на хорошенько отбитый кусок кровоточащего мяса.

Больно дышать. Моргать. Больно постукивать ногой. Что-то течет по моим венам, и от этого мне становится тошно и холодно.

Обычно я люблю холод, но сейчас все иначе. Этот холод кажется неправильным: он проникает в меня до мозга костей, словно перемалывая меня изнутри, чтобы освободить себе место.

– Сейчас не время упрямиться, Лунный свет.

– Ошибаешься. Мужчины хотят от закованной в кандалы женщины только одного, – рычу я, и в моих словах столько яда, что в нем можно было бы захлебнуться. – Если этого ты хочешь – сделай это прямо здесь, чтобы мои сокамерники увидели, какое ты чудовище.

Из его груди вырывается низкий рык, от которого у меня мурашки бегут по коже.

– Я не такое чудовище, заключенная семьдесят три. Я не стану получать от тебя удовольствие, пока ты сама не захочешь мне его подарить. А теперь вставай, или тебе придется терпеть неловкость, когда тебя подхватят и понесут.

Его слова впиваются мне между ребер и попадают туда, где больнее всего, раня мою угасающую гордость, остатки которой я намерена унести с собой в могилу, привязанная к столбу, на котором он приговорил меня умереть.

– Твой выбор, – рычит он. – Сделай его.

– Я сделала выбор. Ты отнял его у меня.

– Потому что он был неправильным. – Он протягивает руку, чтобы обхватить меня за плечи.

Рычание вырывается из моего горла, и я щелкаю зубами у его пальцев.

– Я сама.

– Тогда сделай это.

– Нет, пока ты не отвернешься.

Он гулко вдыхает, прежде чем отвернуться, оставляя меня наедине с грандиозной задачей, в возможности выполнения которой я не уверена. Сейчас земля – мой друг. Если только я не стою – тогда она мой враг.

По крайней мере, повернувшись спиной, он не увидит, как я рухну.

– Есть успехи?

– Мысленно душу тебя, пока мы разговариваем, – бормочу я, упираясь руками в землю слева от себя. Я сжимаю дрожащие губы и переношу весь свой вес на ладони, поднимаясь на корточки.

Гвоздь в моем плече скрежещет о кость, боль пронзает руку…

Дерьмо.

Я зажмуриваю глаза, резко открываю их и, покачиваясь, встаю на ноги. Тепло струится по спине, пока я раскачиваюсь. Окружающее меня пространство раздваивается, сходится… раздваивается, сходится…

– Ты же не собираешься падать, правда?

Я вздергиваю подбородок, выпрямляю плечи. Прожигаю взглядом его затылок, горя жаждой возмездия.

– Конечно, нет. Я никогда в жизни не была так полна сил.

– Хорошо, – говорит он и, взмахнув своим белым одеянием, выходит из камеры, бросая через плечо: – Сюда.

Он ведет меня по запутанным коридорам к тихому тоннелю с единственной дверью в конце, и я начинаю нервничать, когда король-инкогнито открывает ее, жестом приглашая меня пройти.

Чтобы я вошла первой.

–После тебя,– выдавливаю я, опираясь рукой о стену, не веря ни единому его слову о том, что он не такой монстр.

Он Вейгор. Тиран. Тираны лгут себе не меньше, чем другим.

Я знаю, что происходит в этой тюрьме. Я слышала достаточно историй, чтобы мои кишки скрутило навечно. Если он хочет сделать это со мной, я отказываюсь идти в эту комнату вслепую. Я лучше заставлю его смотреть мне в глаза, пока он будет разрушать еще одну часть меня. Заставлю его почувствовать каждую трещину.

Каждый синяк.

Он стоит неподвижно в течение долгого мучительного мгновения, затем откидывает капюшон и входит в комнату, не останавливаясь, пока не достигнет противоположной стороны. Он поворачивается, прислоняется к стене, скрещивает руки и ждет, словно каменная статуя, высеченная самими Творцами. Сильная челюсть, точеные скулы, мускулистая шея. Все черты прорисованы с такой точностью, что на него почти больно смотреть.

Нахмурившись, я вхожу в комнату. Она освещена сосудом с лунным светом, который установлен на одной из многочисленных полок, выстроившихся вдоль всех четырех стен.

Впечатляет. Их довольно трудно найти.

Я обращаю внимание на высокий врачевательный стол и мягкое кресло рядом с ним, а затем перевожу взгляд на женщину, стоящую в углу. У нее густые каштановые локоны, которые сочетаются с ее глазами и кожей, но контрастируют с длинной мантией руни, надетой на нее.

Она мягко улыбается мне, но это ничуть не мешает моему сердцу бешено колотиться.

Я не обращаю внимания на пуговицы, скрепляющие передний шов ее одеяния, – те, что символизируют ее сильные стороны. Я уже знаю, что увижу.

Она умеет исцелять плоть.

– Лучше бы это был секс втроем, – бурчу я.

– Я не из тех, кто делится, – отвечает король тихим и уверенным голосом. – Но если ты действительно этого хочешь, это можно устроить, как только твоя спина заживет.

Он явно считает себя очень остроумным, но мне не до смеха: мой пульс колотится как бешеный, и я никак не могу его унять.

Руни делает шаг ко мне, на ее лице все еще утешительная улыбка.

– Приветствую тебя, заключенная семьдесят три. Я – Бея. Позволь мне помочь тебе снять тунику, чтобы я могла осмотреть твою спи…

– Нет смысла исцелять меня, – рычу я, бросая на короля свирепый взгляд. – Это было бы расточительным использованием умений и энергии этой женщины.

– Бея хорошо вознаграждена за свою работу и более чем счастлива помочь.

–А она знает, что завтра я отправлюсь в Колизей? – Его губы сжимаются в плотную линию, поэтому я перевожу взгляд на Бею. – Знаешь?

– Да, – шепчет она.

– Тогда зачем беспокоиться?

– Потому что тебе больно, – объявляет король, как будто это логичный ответ.

–Боль прекратится, как только меня скормят драконам!

– Пожалуйста. – Бея делает еще один шаг вперед. – У нас мало времени, чтобы сделать все как следует.

Я отступаю.

Она замирает, и, хотя король не двигается со своего места у стены, что-то возникает в пустоте между нами. Словно физические нити обвиваются вокруг моих ребер, тянутся через всю комнату и соединяются с ним, делая невозможным сделать хоть один вдох, чтобы он этого не заметил.

Моя кожа покрывается мурашками, и я инстинктивно понимаю, что он ждет, когда я побегу.

Что он будет преследовать меня.

Он наклоняет голову, словно молча оценивая мой бурный внутренний монолог, чем просто выводит меня из себя. Я отчетливо понимаю, что в моем нынешнем состоянии я сделаю всего два шага, прежде чем он настигнет меня, заставит вернуться и будет ждать, пока я уступлю.

Проклятье.

– Ты оставишь свой вельд у двери.

– У меня их три, Лунный свет.

– Тот, что с драконьим пламенем, сир.

Между его бровей появляется морщинка, которая исчезает в следующее мгновение, когда он опускает руку в карман и достает свой вельд, а затем подбрасывает его в воздух. Идеальная точность: он падает прямо в мою протянутую ладонь.

Я швыряю его в коридор, слыша, как он с грохотом падает на камень.

Это просто чушь собачья.

Я прохожу дальше в комнату и осматриваю рабочий стол, заваленный банками с настойками, склянками, чашами, гравировальными палочками и контейнерами, набитыми медицинскими инструментами. Слишком много вещей, напоминающих мне об Эсси.

Чем быстрее с этим будет покончено, тем быстрее я смогу уйти.

С замиранием сердца я подхожу к креслу, расстегивая пуговицы своей свободной туники.

– Я пошутила насчет секса втроем, – отрезаю я, подчеркивая последние слова и уничтожая короля взглядом. – Не существует такой реальности, в которой я бы охотно трахнула тебя.

Он не отрывает от меня взгляда и говорит так тихо, что я едва слышу:

– Повернись, Лунный свет. Садись в кресло, чтобы Бея могла начать.

Я стискиваю зубы так сильно, что удивляюсь, как они не крошатся, сжимая в пальцах тунику. Нет ни малейшего смысла в том, что они будут разглядывать мою изодранную в клочья кожу.

Ни малейшего.

Я гораздо сильнее, чем эти раны на моей спине, а история, которую они рассказывают, – это гулкое эхо, и я не хочу, чтобы его кто-то услышал. Эхо, которое я скорее унесу с собой в могилу, чем буду сидеть здесь весь сон, пока они будут ужасаться, пытаясь как-нибудь все исправить.

Позади себя я чувствую, как Бея приближается, ее руки помогают мне спустить тунику, обнажая плечи.

Она ахает и замирает.

Обойдя меня сбоку, она скользит блестящим взглядом по моему обнаженному телу от шеи до пупка, на ее глазах выступают слезы.

В замешательстве я смотрю на ее мантию, застегнутую на большее количество золотых и алмазных пуговиц, чем я когда-либо видела на ком-то, и моя кровь леденеет при виде той, что ближе всего к ее затылку. Крошечный дракончик, извергающий пламя.

Этой руни не нужен драконий огонь, чтобы зажечь след прошлых рун, потому что она наделена драконьим зрением. Она может видеть их своими глазами.

А это значит, что она видит…

Все.

– Что такое? – Голос короля разносится по комнате, словно взмах меча, и мое сердце пропускает удар.

Еще один.

Бея встречается со мной взглядом, и я едва заметно качаю головой.

Пожалуйста, не надо.

Пожалуйста, не заставляй меня возвращаться в то место…

– Ничего, сир, – шепчет она, моргая и смахивая слезу со щеки.

Облегчение захлестывает меня, как глоток ледяной воды.

– Повреждения более значительные, чем я ожидала. Мне нужно будет достать еще кое-что из кладовки в конце коридора.

Кивнув королю, Бея выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, освобождая пространство комнаты, и все же оно ощущается заполненным.

Я прочищаю горло, теребя пальцами тунику, и тишина между нами становится осязаемой. Как мягкая субстанция, из которой можно вылепить одно из двух: боевой рог или развевающийся белый флаг.

–То,– хриплю я, указывая подбородком на стол с настойками,– что ты привел руни, чтобы помочь мне, ничего не меняет.

– Я бы удивился, если бы изменило. – Он отталкивается от стены, двигаясь ко мне. – Потрать это время на заточку своих клинков. По крайней мере, пока Бея не приступит к лечению.

– Это серьезная просьба.

Он тянется ко мне, теплые мозолистые пальцы скользят по моим, а взгляд выражает молчаливую просьбу.

Вздохнув, я ослабляю хватку, позволяя белому флагу подняться между нами. Хрупкое, трепещущее перемирие, которое я намерена уничтожить, как только покину эту комнату.

– Хочешь, я прикрою тебя тканью, прежде чем сниму это?

У меня перехватывает дыхание.

Все три брата Вейгора родом из Пекла, где нагота считается обычным явлением – гораздо менее связанным с сексом, чем у нас, – так что я способна оценить его внимание к моей культуре.

Быть благодарной за этот вопрос.

Я открываю рот, закрываю его. Наконец я качаю головой.

– Скажи мне, если передумаешь.

После моего кивка, не разрывая зрительного контакта, он спускает мою тунику с плеч до запястий. Прохладный воздух пощипывает мое обнаженное тело, пока я изучаю его ресницы – такие длинные и густые.

Приятное отвлечение.

Он протягивает руку, чтобы аккуратно подоткнуть ткань вокруг моих бедер, чтобы она не касалась моей израненной плоти.

– Ты ведь знаешь, что это бессмысленно?

– Не для меня, – выдавливает он и берет мои руки в свои большие, крепкие ладони: его загорелые, как каменные стены, мои – цвета снега.

Он ведет меня к креслу, поддерживая, чтобы я могла перекинуть через него ногу и устроиться спиной вперед, а сам обходит его, не пялясь на раны и позволяя мне сохранить достоинство. Милосердие, которое я способна оценить во время нашего короткого перемирия.

Я прижимаюсь грудью к мягкой спинке кресла, руки лежат на коленях, пока он опускается на пол.

Раздается тихий стук в дверь.

– Входи, – бормочет он, пока я выдерживаю его суровый взгляд, словно смотрю на тлеющие угли костра, в котором погасло пламя.

Дверь распахивается. Закрывается. Я слышу мягкие шаги Беи, затем звуки ее подготовки к процедуре.

Король едва заметно прищуривается, когда она движениями влажной тряпки убирает кровь с моей спины и выжимает ее в стоящее на земле ведро. И еще раз – когда она наносит на мою спину липкую субстанцию: знакомое жжение проникает сквозь слои разорванной плоти, прежде чем она распределяет ее точными движениями кисточки.

– Я все еще намерена убить тебя, если представится такая возможность, – предупреждаю я сквозь стиснутые зубы.

– Не забудь отрубить мне голову, – бормочет он. – Иначе я буду преследовать тебя вечно.

– Я в это не верю.

Ни капельки. Я отрубила очень мало голов по сравнению с довольно большим количеством совершенных убийств, и я еще не видела ни одного духа, который бы набросился на меня из тени.

Он дергает бровью.

– Тогда во что ты веришь? – спрашивает он хрипло.

– В месть.

Все тепло покидает его глаза, словно часть его самого только что исчезла.

– Месть – самое одинокое божество из всех, Лунный свет. Поверь тому, кто знает.

Я открываю рот, чтобы снова заговорить, но Бея перебивает меня.

– Чтобы сделать все как следует, потребуется много времени. И будет больно. Раны глубокие. Ей придется терпеть боль, пока я буду восстанавливать повреждения.

Я понимаю, что она предупреждает не меня: ее глаза способны видеть то, что не видят другие.

Она предупреждает его.

– Она справится, – хмыкает он, взглядом бросая мне вызов.

Я киваю, и Бея начинает вычерчивать свои руны, обращая вспять время жизни моих ран – по одному нанесенному удару за раз. Король не отрывает своего взгляда, пока на меня накладывают более сотни рун, и ощущения нельзя назвать приятными. Кажется, что меня разрывают еще шире – обнажают внутренности.

Изучают.

Возможно, потому, что я привыкла делать это без зрителей, кроме руни, которая занимается лечением. Без того, чтобы кто-то дышал одновременно со мной, словно напоминая мне о необходимости делать это.

Без того, чтобы кто-то еще крепче сжимал мои руки каждый раз, когда я вздрагиваю, вытирал пот со лба, проводил пальцами по моим побелевшим рукам, словно успокаивая бунтующее сердце.

Это момент смирения и покоя, несмотря на боль, пронизывающую меня. Тихий момент, предназначенный для крика.

Неважно, насколько гладкая теперь у меня кожа или насколько низко он преклоняет колени у моих ног. Я все еще убийца, приговоренная к казни на восходе авроры. А он все еще король-тиран.