Китрин стояла на носу корабля. Впереди, освещенная ранними утренними лучами, простиралась морская гладь – белая, розовая, голубая, словно покрытая перламутром. Воздух полнился запахами соленой воды и смолы, скрипом дерева и канатов. Черный шерстяной плащ туго окутывает фигуру, капюшон прикрывает соломенного цвета волосы, подбородок вздернут, мягкий взгляд устремлен вперед. Капитану, матросам и даже ее собственным стражникам она наверняка казалась властной персоной, погруженной в раздумья. В действительности же девушка просто выпила вчера больше нужного, и теперь в голове будто застряла целая стая воробьев.

На горизонте лежала узкая полоса земли. С тех самых пор, как Китрин отбыла из Биранкура, полоса оставалась неизменной – небольшое темное утолщение на воде, слева по борту. После входа во Внутреннее море можно было бы ожидать, что берег потеряется из виду, судно направится прочь от пролива между Вольноградьем и Лионеей и через морское глубоководье устремится напрямик к Элассе и Суддапалу. Однако не все здесь решала скорость – даже относительно спокойные воды могли грозить зимним штормом, поэтому не стоило отрываться от берега, где бухты и гавани помогли бы переждать непогоду. В пути не обошлось без происшествий: то матрос, упав с мачты, серьезно повредил ногу и с тех пор лежал в лихорадке, то за судном два дня гнались пираты под черным парусом и лишь потом отстали, то Жук за время морской болезни отощал так, что темные хитиновые чешуйки на руках погнулись и стали ломкими. В один из дней, ничем не отличающийся от прочих, судно миновало Ньюпорт и руины Ванайев, где осталось занесенное пеплом детство Китрин. Чем ближе подходили к пятиградию Суддапала, тем сильнее сжималось все внутри от беспокойства, тем тяжелее становилось заснуть. Тревога росла день за днем, час за часом.

И вдруг все переменилось.

Возгласы моряков стали другими. Палуба заходила под ногами. Темная линия на горизонте медленно, почти неуловимо уплотнилась, обрела контуры – холмы, долины, позже четкие силуэты домов. А затем, словно протягивая к Китрин тысячи пальцев, возникли перед глазами причалы с целым лесом мачт. Перед ней лежал Суддапал – объединение пяти городов, столица Элассы. Место, где располагался самый дальний филиал Медеанского банка.

– Доставим вас на берег к полудню, магистра, – сообщил Китрин седобородый капитан из первокровных. – За вами последняя часть платежа.

– Вручу по прибытии в порт, капитан, – улыбнулась она.

– Можно и сейчас. Время позволяет.

– Политика банка, – веско заявила Китрин, словно термин служил объяснением и оправданием всему на свете.

Она вновь повернулась к приближающемуся городу и с сожалением подумала, что не стоило так уж увлекаться вином накануне.

Договор с Комме Медеаном обязывал Китрин провести год в ученичестве, и перед ее отбытием из Карса было решено, что лучше всего подойдет Суддапал. Тогда-то и началось долгое зимнее путешествие к югу. Письма Комме Медеана должны были попасть к магистре Исадау еще несколько недель назад, однако Китрин понятия не имела, как глава филиала посмотрит на ее визит. На пристани ее могут встретить чем угодно – может, даже отказом.

За спиной Китрин суетились моряки, корабль поворачивался носом к берегу. С оглушительным шумом ударил в паруса ветер. Лоцманская лодка – небольшая, всего лишь с тремя тимзинами-гребцами, налегающими на алые весла, – устремилась к судну. В Ванайях тимзины встречались не реже первокровных, и от вида темных тел с сияющими чешуйками Китрин слегка успокоилась.

– Магистра! – раздался за спиной голос Ярдема Хейна. – Сундук уложен.

Китрин, обернувшись, подняла голову к широкому, с собачьими чертами, лицу тралгута – Ярдем с виду оставался бесстрастным, лишь подвижные уши клонились вперед, в сторону берега.

– А последняя часть платежа? – спросила она.

Ярдем похлопал по свисающему с пояса кожаному кошелю – звон монет лишь угадывался за корабельным шумом.

– Я заплачу. Об остальном позаботятся Энен и Жук.

Китрин, кивнув, перевела взгляд на гребцов лоцманской лодки, со смехом указывающих в сторону корабля. Парусиновые штаны и грубые рубахи – не самая подходящая одежда для зимнего моря, однако никакого видимого неудобства это не создавало: моряки отпускали энергичные шуточки и дружески задирали зрителей. Китрин им позавидовала. Денег у нее больше, чем они увидят за десяток лет, распоряжается она суммами в сотню раз крупнее, но ее непринужденные движения и внешняя невозмутимость – всего лишь актерство, тренированный навык.

Покидать Порте-Оливу оказалось труднее, чем Китрин ожидала. Белые здания, и зимние туманы, и уличные собаки, и небольшая кофейня с арендованной у владельца задней комнатой – кабинетом Китрин, и широкая площадь между храмом и дворцом правителя, где жертвы местного правосудия отбывали наказание… Все теперь позади. Даже Пыкк Устерхолл – формально нотариус филиала Медеанского банка в Порте-Оливе, а на деле глава филиала, пусть и без официального звания, – вспоминалась с некоторой теплотой, а ведь Китрин ее люто ненавидела. Единственными знакомцами сейчас оставались стражники, которых Китрин взяла с собой. Уже немолодая Энен, выбранная за бескомпромиссность и твердый нрав. Жук – за то, что был единственным тимзином в банковской страже: иметь рядом человека, которого будут принимать за местного, может оказаться нелишним. И Ярдем Хейн – потому что он Ярдем и еще потому, что за время, проведенное Китрин в Кемниполе, капитан Вестер успел уйти из банка. Исчез бесследно, даже не попрощавшись. Не объяснил причину, не оставил для Китрин даже коротенькой записки. Она внушала себе тогда, что его поступок ее вовсе не уязвил, но получилось не очень убедительно.

Однако и без Маркуса Порте-Олива оставалась первым домом, который Китрин сама для себя создала. Там она основала филиал Медеанского банка – даже без всяких переговоров с главной дирекцией. Она жила в комнатах, ставших уютными и привычными, прислуга ближайшей харчевни изучила ее распорядок, королевские гвардейцы на улице отдавали ей честь. Порте-Олива знала Китрин как важное лицо, и сама она понимала свое место. В Суддапале же Китрин могли принять за что угодно. Даже за ничто.

В желудке дернулось, и она пожалела, что при ней нет бурдюка с вином. Или с чем-нибудь покрепче.

Пристани Суддапала тянулись далеко вглубь Внутреннего моря. На скользких черных досках причала виднелись следы пенных брызг. В разгар навигации здесь наверняка бывает так же людно, как в воротах Порте-Оливы, где толпа кишит попрошайками, и Китрин только порадовалась, что сейчас ее никто не оттеснит к самой кромке, где зеленое море бьет в сваи. Ей казалось, что от волн вздымаются доски под ногами, что весь мир ходит ходуном, – однако она знала, что это просто обман чувств, обычный при сходе на берег. Если бы причал и вправду так колыхало, он не продержался бы и дня.

У красного с золотом паланкина, рядом с которым замерли два коленопреклоненных йеммута с выпирающими бивнями, стояла тимзинка в одеждах ярко-зеленого цвета – Китрин в таких выглядела бы бледной и больной. Вокруг шеи дамы лежало, как ворот, золотое ожерелье. Китрин изобразила улыбку, припомнила указания мастера Кита о походке, которая прибавит ей возраста, и зашагала к даме. Тимзинка улыбнулась, прозрачные внутренние веки закрылись и открылись – так что глаза и моргнули, и не моргнули.

– Магистра бель-Саркур? – спросила дама.

– Магистра Исадау, полагаю?

– Ой, что вы! Исадау моя сестра. У нее там дел невпроворот. Я Микани рол-Энненамет, но зовите меня, пожалуйста, Кани.

За спиной Ярдем отдал четкий приказ, Энен откликнулась – уважительно, но без боязни. Китрин, промахнувшись раз, теперь пыталась на ходу перестроить свои представления о магистре Исадау и ее банке.

– Я не знала, что у магистры есть семья, – произнесла она, и Кани залилась искристым смехом.

– Нас чуть ли не целая тысяча – по крайней мере, так порой кажется. Однако при банке мы живем не все. Только я, Исадау и наш общий брат Йерин. И дети, конечно.

– У магистры Исадау есть дети? – удивилась Китрин, пытаясь представить себе магистра Иманиэля с женой и отпрысками. Проще было вообразить домашнего кота, жонглирующего кинжалами.

– Не родные, – ответила Кани. – У меня дочери, Йерин воспитывает троих сыновей – впрочем, детьми больше занимаются домочадцы. Все с нетерпением ждут встречи с вами. Правда, должна предупредить: старший сын Йерина, двенадцатилетний Салан, в прошлом году видел театральное представление о королеве-циннийке, которая спасает Герец от нашествия демонов.

– «Повесть о сжигающем до пепла».

– Да, что-то вроде того. Но не важно. Королеву играла очень красивая актриса, и Салан, видимо, поэтому решил в вас влюбиться. Если его воздыхания вас утомят – только скажите, мы его приструним. Вы ведь знаете, каковы мальчишки в эти годы: слепое обожание, безнадежная страсть и все такое.

«Понятия не имею, каковы они, – пронеслось в голове Китрин. – Каковы же?»

– Мы готовы, магистра, – доложил Ярдем, дернув ухом со звякнувшими серьгами, на которые Кани немедленно устремила взгляд.

– Вы священнослужитель? – спросила она.

– Уже нет, – ответил Ярдем.

– А! Прошу прощения. Я не хотела быть назойливой.

– Ничего.

В глазах Кани, по-прежнему тепло улыбающейся, что-то изменилось – будто она взглянула на Китрин по-новому.

– Вы интересная личность, магистра бель-Саркур. Будет приятно иметь вас в семье.

Обращение по фамилии заставило Китрин осознать неловкость.

– Раз вы просили звать вас Кани, пожалуйста, зовите меня Китрин.

Кани отвесила игривый поклон, взяла Китрин под руку и подвела к паланкину. Двое йеммутов, обменявшись знаками, приготовились поднять Китрин и ее новую спутницу на сиденья.

– Китрин, – произнесла Кани. – Красивое имя. Так звали вашу матушку?

Пятиградие Суддапала лежало полосой вдоль северного побережья Внутреннего моря. С восточной стороны поднимались черные скалы; среди волн торчали покрытые дерном островки в сотню локтей высотой, с миниатюрными домиками, – пасущиеся там овцы и не видели материковой травы. К западу лежал порт с тянущимися в море причалами, проглядывали врезанные в холм улицы и площади. Никаких каналов, знакомых по Ванайям. Многие улицы вымощены камнем, на остальных поверх земли наросла жесткая корка, не разбиваемая ни копытами, ни тележными колесами. Певцов и кукольников, в Порте-Оливе теснившихся на каждом углу, здесь не было. Повсюду играли тимзинские дети; некоторые то и дело пускались бежать рядом с паланкином, распевая куплеты с непонятными для Китрин словами и с такими сложными мелодиями, каких она не слышала даже в самых замысловатых храмовых песнопениях. Временами вблизи мелькали люди других рас – йеммуты, тралгуты, первокровные, – однако по большей части Суддапал был тимзинским городом, и Китрин обнаружила, что ее бледная кожа, светлые волосы и хрупкая фигура будут здесь выделяться так же, как выделяется ромашка среди роз.

Магистр Иманиэль всегда ей говорил, что публичное лицо банка должно быть скромным. В роскошных дворцах пусть обитают короли, принцы и священство. Небольшое опрятное здание без излишеств – знак властям, что банк не несет угрозы, и чем меньше это соответствует истине, тем тщательнее нужно маскироваться. В Порте-Оливе банковский филиал располагался в помещении бывшего игорного дома, а кабинет Китрин – в кофейне маэстро Азанпура. Когда стражников стало много и им потребовалась казарма, Китрин не стала переносить филиал в более просторное здание, а разместила людей подальше от банка. Чем больше власти она приобретала в городе, тем больше старалась выглядеть неприметно – особенно перед людьми, знающими ей цену.

В Суддапале же филиал Медеанского банка располагался в широко раскинувшейся усадьбе – не менее величественной и приятной для глаза, чем герцогское владение. Чертоги из полированного гранита со статуями богов, святых и ангелов в нишах на каждом углу. Обширное пастбище рядом с конюшнями, вмещающими больше десятка лошадей. На рабе-привратнике, вышедшем встретить паланкин, узорчатая серебряная цепь, даже не прикрепленная к двери. Колонны резного дерева, аромат соснового дыма. Если это незаметный и скромный банк, то Суддапал – самый богатый город в мире. А ведь это не так.

Более всего Китрин поразилась открытости пространства – окна здесь не закрывали ни стеклом, ни пергаментом, да и само здание, судя по виду, продувалось всеми ветрами. Такого обычая Китрин нигде не видела и сочла его не очень разумным.

Отведенная ей комната обогревалась стоящей в углу железной печкой, в которой уже развели огонь. Пол устилали свежие стебли тростника. Кровать – квадратная, с мягким тюфяком, пуховым одеялом и подушкой, набитой гречневой шелухой. Рядом на железной подставке – украшенный резьбой каменный умывальник, под ним эмалированная ночная посудина. Резной письменный стол из темного, почти черного мореного дуба. Из-за окна, выходящего во двор, долетали голоса мужчины и женщины. В галерее сразу за дверью, где устроили нишу для стражников, сейчас сидела Энен – при такой густой меховой шкуре коридор, наверное, не кажется ей очень холодным.

Едва Китрин успела переодеться и сполоснуть лицо, как в дверь тихо постучали.

– Пришла магистра Исадау, – донесся голос Энен.

Китрин расправила плечи, как могла придала себе более взрослый вид и отворила дверь.

Магистра Исадау, доверенное лицо Медеанского банка в Суддапале, оказалась изящной женщиной с пробивающейся на висках сединой и начавшими светлеть чешуйками на лице и шее. Одетая в простое полотняное платье, вышитое цветами и лозами, она держала в руках небольшую зеленую плошку с чем-то напоминающим вырванную ветром сосну в миниатюре.

– Магистра Китрин! – произнесла женщина, протягивая деревце. – Добро пожаловать в мой дом.

Плошка оказалась тяжелее, чем на вид, и при попытке аккуратно поставить ее на угол стола довольно шумно стукнулась о поверхность. Крохотные ветки затрепетали, будто тронутые невидимым ветром.

– Благодарю вас. Пожалуйста, входите, садитесь.

Исадау улыбнулась и присела на угол кровати, предоставляя Китрин занять кресло у стола. В глазах мелькнул ненавязчивый интерес.

– Рада наконец встретиться. Я о вас наслышана.

– Спасибо, – ответила Китрин, пытаясь сообразить, как о ней мог отозваться глава Медеанского банка и нельзя ли это выяснить. – Не знаю, много ли вам рассказывал Комме Медеан.

– Не только Комме. Мани вас тоже иногда упоминал.

Китрин не сразу поняла, что Исадау говорит о магистре Иманиэле. Раньше ей не приходило в голову, что главы двух филиалов Медеанского банка, расположенных так близко друг от друга, не могли не встречаться. Весть о том, что магистр Иманиэль кому-то рассказывал о воспитывавшейся при филиале девочке-сироте, тоже оказалась неожиданной, и Китрин, привыкшая считать свое прошлое принадлежащим ей одной, внутренне возмутилась.

– Вот как, – произнесла она. – Что ж, надеюсь, обо мне говорили только хорошее.

– По большей части да. Комме написал, что увидел в вас частицу Мани. Я тоже ее вижу. У вас даже речь похожа.

– Я при нем выросла.

– Нелегкий опыт. Комме еще сказал, что таких способностей к банковскому делу, как у вас, он не видел на протяжении целого поколения. Природный талант не вполне огранен, но ничего дурного. «Смелость без опрометчивости, опрометчивость без глупости» – так он вас описал. Когда он в хорошем настроении, у него случаются поэтичные формулировки. – Исадау наморщила лоб. – Я вынуждена спросить. Вы и вправду хвастались перед королем Нордкоста, что спали с лордом-регентом Антеи?

Китрин почувствовала, что краснеет.

– Я бы не называла это хвастовством. Меня все равно не слушали, – пояснила она. – С Гедером Паллиако я провела взаперти не одну неделю. Остальные наши посланцы добились у него лишь аудиенции-другой и обмена письмами. Мне хотелось втолковать им, что я знаю лорда-регента лучше.

– И физическая близость с ним – тому доказательство?

– Ну, я так выразилась для красного словца.

Магистра Исадау рассмеялась тепло и радостно, и узел в желудке Китрин слегка ослаб.

– Что ж, робкой вас не назовешь.

– Не знаю. Просто я разозлилась тогда, – призналась Китрин и через миг спросила: – А что еще Комме про меня говорил?

– Что сердце ваше еще не умерло, – произнесла Исадау все тем же тоном, – но опасность такая есть.

Теперь рассмеялась Китрин, пусть и слегка нервно. Во дворе кто-то крикнул – то ли женщина, то ли ребенок. Магистра Исадау повела рукой:

– Можно спросить?

– Конечно, – ответила Китрин.

Исадау кивнула на деревце в плошке:

– Почему я вам это принесла?

Китрин, прикусив губу, задумалась. На миг она вновь почувствовала себя девочкой, которая сидит за ужином вместе с магистром Иманиэлем, Кэм и Безелем и отвечает на вопросы, которые звучат один за другим. Решение пришло легко, как глоток воздуха.

– Подарки – средство вызвать признательность. Почти как ощущение долга, только неизмеряемого. А поскольку его не измерить, то невозможно и отплатить. Если бы вы подарили мне деньги, которых стоит эта вещь, я могла бы их вернуть и расквитаться. Подарком же вы создаете ощущение задолженности без всяких шансов вернуть долг, поэтому я легче соглашусь, например, на такие услуги или уступки, на которые никогда бы не согласилась при четко известной цене.

Китрин развела руки, будто подытоживая сказанное. Магистра Исадау кивнула, однако улыбка ее отдавала печалью.

– Мани отлично вас обучил. Прямо-таки слышу его голос. И все же… Есть разные способы делать наше дело. Быть теми, кто мы есть.

Китрин пожала плечами с легким разочарованием от того, что не заслужила похвалу.

– Что ж, – выдохнула она. – А вы сами как ответили бы?

– Я хотела расположить вас к себе. И опасалась, что не смогу.

От такого ответа, откровенно говорящего об уязвимости старшей собеседницы, у Китрин перехватило горло. Она не знала, что за чувство в ней поднялось – жалость, удивление, печаль, страх, – знала лишь, что не рада и что ответить ей нечем. Магистра Исадау кивнула, скорее сама себе, и встала.

– Ужинаем мы поздно, но кухни всегда в вашем распоряжении. За столом собирается вся семья, никаких формальностей. Пока можете отдохнуть или пройтись по усадьбе. Если захотите выйти в город, я дам провожатую. Утром покажу вам кабинет и банковские книги.

Китрин попыталась заговорить, кашлянула и попробовала снова:

– Спасибо, магистра.

– Пожалуйста. Если честно, я очень рада вашему приезду.

После ухода Исадау Китрин еще долго сидела за столом, глядя на деревце так, будто оно может таить опасность.