«Азия начинается на Силезском вокзале» – так озаглавлена первая глава книги Карла Шлегеля, посвященной «русскому Берлину» межвоенных лет[215]. Действительно, этот вокзал (позже его назовут Восточным) являлся «первой станцией для всех пассажиров, следовавших из Российской империи в Европу». Не менее важную роль играло и движение в обратном направлении. После нескольких лет, когда граница между Германией и Россией была тождественна линии фронта, Берлин вернул себе роль моста между двумя цивилизациями. В последние дни октября на вокзале было настоящее столпотворение – «повсюду в толпе можно было видеть китайцев и индусов. Служащие не могли отвести взгляд от тонких лиц со сверкающими глазами». Пограничник, посмотрев на паспорта с советской визой, попытался образумить отъезжающих: «Вы все собираетесь в Россию?.. И вы действительно не боитесь?»[216] Вегнер имел все основания назвать поезд, направлявшийся в Москву, «ковчегом на колесах».

Делегаты из европейских стран прибывали в Россию двумя путями – морем до Ленинграда или по железной дороге, въезжая в Россию через станцию Негорелое в 50 километрах к западу от Минска. После подписания Рижского мира с Польшей эта станция стала пограничной, и здесь пассажиры, прибывавшие из‑за рубежа, пересаживались в вагоны с более широкой колеей. Пересадка длилась несколько часов и определенно имела символическое значение. Именно в этот момент члены делегаций получали первую возможность познакомиться с советским гостеприимством. Как и все остальное, оно было расписано до мелочей. С середины октября на станции находились представители ВОКС и ВЦСПС, которые должны были оперативно решать любые возникавшие вопросы (визы, билеты до Москвы, провоз багажа и т. д.), чтобы обеспечить скорейший транзит делегатов.

Политическое руководство приемом иностранцев на границе было возложено на секретаря ЦК компартии Белоруссии Вильгельма Кнорина, латыша по национальности. Полученная им инструкция (под грифом «Совершенно секретно, лично») подразумевала организацию торжественной встречи «у пограничной арки», причем эта процедура разбивалась на два потока – рабочие и крестьяне, для которых устраивался митинг с местными трудящимися, и «официальный (разумеется, без участия рабочих организаций) прием на ст. Негорелое направляющихся на празднование в Москву отдельных представителей ученого и буржуазного мира»[217].

Письмо из Секретариата ЦК ВКП(б) заканчивалось выражением уверенности, что процесс будет организован «как можно лучше без всяких шероховатостей». Белорусские власти действительно проявили сметку и радушие, сказывался и эффект новизны, который гарантировал приподнятое настроение гостей, впервые прикасавшихся к новому миру. Они сразу же начинали знакомиться с нарративами темного прошлого и светлого будущего, которые будут сопровождать их на протяжении всей поездки. «В Минске глубокая ночь, а нас встречают с пением и музыкой толпы рабочих… Свои недостатки они осознают, от нас не скрывают: никакая страна, говорят они, после ее разграбления царями и банкирами на протяжении столетий, не может в одно десятилетие сделаться раем»[218]. Теплый прием на советской границе остался в памяти и был зафиксирован в воспоминаниях многих делегатов[219]. Тот, кто посещал Россию многократно, имел возможность сравнивать. Немецкий профессор Гольдшмидт, оказавшись в Негорелом спустя пять лет после своего первого визита, заметил: «Граница уже гораздо меньше выглядела как революционный манифест, нежели в 1920 г.»[220]

Илл. 3. Постер «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», 1920‑е годы, автор – С. Карпов

Тем не менее для коммунистов и близких к ним по духу паломников она сохраняла почти религиозный смысл – высунувшись из окон еще на подъезде к границе, они пели «Интернационал» и размахивали красными платками (чем крайне раздражали польских пограничников), после остановки поезда сами устраивали на перроне спонтанные митинги. Вряд ли слезы восторга, которые увидел Вегнер, были искусственными. Среди приветственных плакатов ему бросился в глаза такой: «Коммунизм сотрет все границы»[221]. Многие помнили расхожую фразу (ее приписывали Кларе Цеткин) о том, что они должны снять обувь, когда они ступят на землю, освященную пролетарской кровью. Некоторые понимали это почти буквально, плодя легенды о следовании романтичному ритуалу. Когда лидер французской компартии Марсель Кашен вышел из поезда на станции Негорелое, «он пал на колени и целовал землю Святой России»[222].

Одной из первых (14 октября) в Москву приехала рабочая делегация из Австрии, через день в Ленинград морем прибыли швейцарские (15 человек), бельгийские (15 человек) и немецкие (70 человек) рабочие. За ними в Гамбург был направлен специальный пароход «Совет», который после высадки пассажиров в Ленинграде тут же отправился в Великобританию за делегатами из этой страны (они отбыли в Москву 29 октября)[223]. Рейсовым пароходом из Нью-Йорка в Хельсинки прибыли рабочие-эмигранты из США. Большие делегации группами по 15–20 человек сразу же отправлялись в ознакомительные туры по стране. «Правда» и другие центральные газеты открыли специальные колонки, в которых ежедневно указывались не только даты прибытия и состав рабочих делегаций, но и маршрут их поездок по СССР. Одновременно читателям сообщали о том, как правящие круги западных стран препятствуют выезду трудящихся из своих стран на октябрьские торжества в Москву (увольнения, невыдача паспортов и исключения из рядов социалистических партий)[224].

Авторы статей, рассчитывая на аудиторию, не знакомую с европейскими реалиями, пугали читателей неописуемыми ужасами, явно злоупотребляя кавычками:

Трудящиеся массы не только через огромные препятствия и подчас смертельные опасности шлют свои делегации в Страну Советов, но и на местах, в «демократиях» Европы и Америки, в государствах, где законом являются фашистский кулак и виселица, в странах, где азиатский произвол лишь слегка прикрыт лаком европейской «цивилизации», рабочие массы готовятся праздновать десятилетний юбилей первого успешного опыта освобождения труда не только от политического, но и от социального рабства[225].

На фоне огромных заголовков, открывавших подборки статей о том, как «международный пролетариат готовится к октябрьским торжествам», массовый читатель вряд ли обратил внимание на набранное мелким шрифтом объявление, напечатанное 1 ноября, согласно которому вводился запрет на приезд в столицу «иногородних делегаций, не согласованных с юбилейной комиссией и Моссоветом». Мест в гостиницах действительно не хватало, равно как и мест на трибунах у Кремлевской стены. Многие рабочие делегации встретили 7 ноября в поездках по стране, где торжества были на порядок скромнее.