На обратном пути я остановился у универмага и зашёл в него. Людей в магазине не было, и он напоминал собой большой склад с заваленными товарами полками. Аскетизм «новообращённых самаритян» выходил за рамки моего понимания.

В отделе кожгалантереи я взял большую кожаную сумку, а затем пошёл по отделам фото-, радио- и электронной аппаратуры. Потратил около часа, набил полную сумку, причём, как учили в спецшколе, половина аппаратуры была мне не нужна. Если за мной наблюдали, пусть поломают голову, зачем всё это.

И я не ошибся, за мной действительно наблюдали. Когда укладывал в сумку пентоп и два радиотелефона, ко мне подошла симпатичная девушка в скромном голубом платье.

– Добрый день, – сказала она. – Вам помочь?

– Спасибо, сам справлюсь, – буркнул я, бросив на неё мимолётный взгляд.

Молоденькая, хрупкая, с простенькой причёской, без косметики на лице, девушка производила приятное впечатление. Не хотелось верить, что она имеет отношение к спецслужбе Ремишевского. Будем надеяться – обыкновенный администратор, если уж профессию продавцов упразднили.

Девушка замялась, затем спросила:

– Можно задать вопрос?

– Рискните, – пожал я плечами, читая инструкцию к цифровой видеокамере.

– Почему вы нас сторонитесь? Мы вам чем-то неприятны?

Вопрос был, как говорится, не в бровь, а в глаз. Каким-то образом «новообращённые самаритяне» безошибочно определяли, что мы с Бескровным изгои в их среде. Умели читать мысли, что ли?

Я помедлил с ответом, закрыл инструкцию и только после этого повернулся. Глаза у девушки были красивые, лучистые. Притягательные. Но где-то в глубине глаз таилось сострадание. Как у Моны Лизы.

– Лично вы мне глубоко симпатичны, – сказал я ровным голосом.

– Вот и хорошо, – улыбнулась она. – Тогда, может быть, вы покончите со своим затворничеством?

– Это каким же образом?

– Вы не согласились бы поработать здесь?

– Зачем? – вскинул я брови.

– Я вижу, вы хорошо разбираетесь в электронной аппаратуре, – сказала она. – Универмагу нужен администратор, который помогал бы людям выбрать нужный товар. Например, модификаций той же цифровой видеокамеры насчитывается около двадцати: стационарные, переносные, для подводных съёмок, мини-камеры… Вы будете рекомендовать клиентам аппаратуру для их конкретных целей.

– Вы меня не поняли, – поморщился я. – Я спросил: зачем я должен работать?

– Как – зачем? – искренне удивилась она. – А как можно не работать? Деятельность человека – основа его существования. Смысл жизни.

Не знаю, что за мораль привили пришельцы «новообращённым самаритянам», но стержнем в ней, похоже, на генетическом уровне, являлась неукоснительная обязанность работать. Работать, как дышать, – видел я это в глазах и у Толика Вахрушева, и у Нюры, и даже у Верунчика с Афоней.

– Скажите, я похож на дебила? – напрямую спросил я.

– Зачем вы так… – стушевалась она.

– А затем, что дебил не замечает разницы между собой и нормальным человеком и искренне радуется, когда его хвалят и гладят по голове. Но есть ещё одна категория людей между дебилом и нормальным человеком – умственно отсталые. Вот они понимают свою ущербность, и им очень не нравится, когда на них смотрят с участием и пытаются погладить по голове.

– Вы всё трактуете неправильно, – категорически не согласилась она. – Ваш комплекс неполноценности зиждется на ложных предпосылках. Я здесь работаю администратором и предлагаю вам такую же должность. Так чем я лучше вас или вы хуже меня?

– Да?

Я посмотрел ей в глаза, и она их не отвела. Очень красивые у неё были глаза, серые, бездонные – в них хотелось утонуть.

– Тогда скажите, как вы ко мне относитесь?

– К вам? Обыкновенно, как и к любому другому человеку.

Ни тени фальши не было ни в её словах, ни в её глазах.

– А как к мужчине?

И вот тогда что-то дрогнуло в глубине её глаз. Девушка покраснела и отвела взгляд.

– А это здесь при чём?.. – тихо спросила она.

Сердце у меня ухнуло в бездонную пустоту, и на душе стало безмерно тоскливо. В её глазах я прочитал то, что буду теперь постоянно видеть в глазах всех женщин «новообращённых самаритян». Даже Нюра, некогда мечтавшая выйти за меня замуж, в «новообращённой» ипостаси никогда не посмотрит на меня как на нормального мужчину.

– При том, девочка… – тяжело вздохнул я и направился к выходу.

Никогда раньше не задумывался над смыслом жизни – есть ли он, нет ли, и в чём заключается лично мой. Но сейчас я почувствовал себя так, будто его утратил…

Пока я подбирал аппаратуру, Бескровный времени даром не терял. Побывав в универмаге, Валентин Сергеевич облачился в охотничью безрукавку с многочисленными кармашками, надел защитного цвета панаму и теперь утрамбовывал в багажник «жигулей» большой оранжевый тюк.

– Что это? – сумрачно поинтересовался я.

– Надувная лодка… – кряхтя, выдавил Бескровный.

– Зачем?

– О! Вы не знаете, какой я заядлый рыбак! Такая лодка – мечта моей жизни! Только с надувной лодки можно хорошую щуку взять… А какие я спиннинги приобрёл, какие блёсны! Про запас по пять штук на все случаи жизни.

Да, это по-нашенски. Если что-то брать, то обязательно про запас. Не внедри пришельцы в сознание «новообращённых самаритян» аскетизм, все полки в универмаге опустели бы в мгновение ока. Причём, без давки и драк не обошлось бы.

– У вас же катер есть… – попытался я пристыдить его. И в нормальное время я не принимал вещизм.

– Какой ещё катер?

– На даче у причала стоит. Вы же сами, наверное, при проектировании поместья заказали.

– Не путайте меня с Хемингуэем! – с апломбом заявил писатель. – Это морская рыбалка с катера хороша, а на щуку нужно ходить на резиновой лодке.

– А как насчёт запрета рыбной ловли? – продолжал я. Будто бес в меня вселился нотации читать, или заразился высокой моралью от прелестной «новообращённой самаритяночки» в универмаге. – Весна, нерест сейчас…

Бескровный прекратил трамбовать лодку и насторожённо посмотрел на меня. Но спросил чисто по-нашенски:

– Вы думаете, рыбнадзор сохранился?

Я тяжело вздохнул.

– Вряд ли… Скорее всего, и милиция упразднена. – Тут я вспомнил гибэдэдэшника на околице города и взял свои слова обратно. – Разве что одного милиционера, и то, исключительно ради нас, оставили. У них ведь всё на сознательности, честности базируется.

– Тогда не морочьте мне голову! – отрезал Бескровный. – К совести он моей взывает… Когда все совестливые, должен быть хоть один бессовестный.

И именно в этот момент моё сознание обдало морозным холодом. Тело охватила слабость, ноги стали ватными. Я поставил сумку на асфальт и присел на ступеньки.

Бескровный наконец-таки запихнул тюк с резиновой лодкой в багажник и захлопнул крышку.

– Валентин Сергеевич, – тихо сказал я, – о чём мы с вами спорим? Бред какой-то… Мир катится в тартарары, а мы судачим о рыбной ловле, о рыбнадзоре…

Лицо писателя посуровело, он исподлобья посмотрел на меня.

– Это какой мир вы имеете в виду? – жёстко спросил он. – Наш, конкретный, в котором мы с вами жили? А его уже нет – мы с вами живём совершенно в другом Холмовске, и возврата к прошлому не будет. Или вы имеете в виду мир за пределами купола? А что вы, лично, можете сделать, чтобы предотвратить ядерную катастрофу? Что?! Вы уж, Артём, извините, но я скажу как рядовой обыватель, в своё время переживший истерию преддверия атомной войны во время Карибского кризиса. Вы что, думаете, тогда все бросали свои дела и прятались по бомбоубежищам? Ничего подобного – продолжали жить, работать, рожать детей, потому что ничто от нас не зависит! Не мы будем решать, нажимать или нет кнопку «Пуск». И поэтому я хочу просто жить и наслаждаться жизнью. Сколько бы её ни осталось.

Он как-то неуверенно, почти заискивающе улыбнулся, лицо его разгладилось.

– Относитесь к жизни проще, – сказал он, – не надо быть фаталистом. Жизнь у нас одна… Поехали.

Я встал, поднял сумку.

– Поехали.

Прав был Бескровный, ничего от нас не зависело. Хоть головой о стену купола бейся, ничего не изменишь. Но становиться на позицию обывателя – будь, что будет – я не собирался. Не могу предотвратить вторжение, не в моих силах отменить начало ядерного конфликта, но выяснить, кто такие пришельцы и какие цели они преследуют, обязан. В конце концов, я человек, а не безропотное животное, и совесть у меня есть. И душа болит.

На даче нас встречал Пацан. Урчанием, и требовательным мявом.

– Чего разорался? – добродушно пророкотал Валентин Сергеевич, выбираясь из машины. – Никто, родной, бросать тебя на произвол судьбы не собирался.

Кот, задравши хвост, крутился у его ног.

Я прошёл к бассейну и увидел у столика блюдце с нетронутым самодельным «Whiskas».

– Пацан, кушать! – позвал я.

Кот чёрной стрелой метнулся ко мне, понюхал блюдце, и опять разразился мявом.

– Так кого за уши надо таскать? – спросил я Бескровного.

– М-да… – разочарованно протянул Валентин Сергеевич. – Кошачий кулинар из меня не ахти какой. Идём, котяра, на кухню, гриль тебе приготовлю.

И он ушёл в сопровождении Пацана, не перестающего жалобно мяукать.

Я отвёл машину к парапету, чтобы она весь день стояла под солнцем, взял с заднего сиденья сумку и спустился в гараж. Здесь, в слесарной мастерской, разложил на верстаке аппаратуру, включил паяльник и занялся делом.

Приблизительно через час в мастерскую заглянул Бескровный.

– Вот вы где! А я обыскался. Чем занимаетесь?

– Наслаждаюсь жизнью, – съязвил я.

– Да бросьте вы дуться, – примирительно сказал он и присел на верстак. – Я что, не прав? Против кого вы собираетесь бороться? Вы пришельцев воочию видели? Ну, ладно, одного полупришельца с обрыва в реку сбросили, а где остальные? В кого из автомата палить? Да и автомата у вас нет…

Не отвечая и не поднимая головы, я продолжал впаивать микросхему в радиотелефон.

– Один в поле не воин, – назидательно изрёк он, покачивая ногой.

– А вы на что? – всё-таки не выдержал я. – Вы – второй. Или умываете руки?

Валентин Сергеевич глубоко вздохнул, помолчал.

– Нет, – наконец сказал он. – Я воевать не буду. Мне этот мир нравится гораздо больше, чем тот, что остался за стеной купола.

– Ка-анешно, – процедил я. – Здесь особняк с садом в несколько гектаров, дармовая жратва, халявный коньяк, а там – нищета. Будь всё это у вас там – сейчас бы зубами скрежетали и с голыми руками на пришельцев бросались.

– Ошибаетесь, – Бескровный перестал качать ногой и покачал головой. – Во-первых, в том мире у меня никогда ничего не было бы, потому что большие деньги делаются на крови и подлости, и альтернативы этому нет. А я для такого чересчур порядочный человек. Даже случись обыкновенная война, никогда не пошёл бы воевать, не взял в руки оружие, потому что это всё равно, что участвовать в криминальной разборке за чужую личную власть.

– Всё? – спросил я после некоторого молчания.

– Всё.

– А во-вторых?

– Что – во-вторых?

– Вы сказали – во-первых, значит, должно быть и, во-вторых.

– Ах, да. Во-вторых… Я говорил о своей порядочности, но она, по сравнению с порядочностью людей под куполом, ничто. И я им в этом чрезвычайно завидую. И радуюсь, что такое возможно, а то я к концу жизни окончательно разуверился в человечестве.

– Выходит, вы видите в нашествии одни плюсы?

– Да. И наиглавнейшим плюсом считаю то, что люди под куполом руководствуются исключительно моральными, а не материальными критериями жизни. А если приплюсовать к этому интеллект и продолжительность жизни в восемьсот лет, то только это перевесит все возможные минусы.

– А вы уверены, что модификация сознания – это навсегда? Сегодня они такие – высокоморально устойчивые, а завтра, глядишь, похмелье наступит.

– Это ж почему, позвольте спросить? В честь чего, как вы говорите, «похмелье» наступит? Не надо высасывать выводы из пальца.

Тогда я впервые оторвался от паяльника и посмотрел на Бескровного.

– Эти выводы не высосаны из пальца, – сказал тихо. – Это факты истории. В шестидесятые годы в сознание советских людей активно вдалбливался так называемый «Моральный кодекс строителя коммунизма». После распада СССР проводники этого самого кодекса такую мафию организовали – весь мир содрогнулся.

– Эх-хэ-хэ… – усмехнулся Валентин Сергеевич. – С вами бесполезно спорить – ваше сознание воспитано на передовицах современной прессы, когда из контекста берётся одна фраза и со всех сторон поливается дерьмом. Не так всё было… Но – не будем спорить, всё равно каждый останется при своём мнении. Давайте перейдём на материальную основу.

– Что вы имеете в виду?

– Обедать будете? – неожиданно спросил он. – Я такой борщ сварил, пальчики оближите.

От резкой смены темы разговора я на мгновение потерял контроль над работой и теперь не мог сообразить, какой контакт надо пропаивать.

– Пальчики оближите… – пробормотал я, восстанавливая в голове ход операций. – Ага, это вот так… – Я поднял голову и насмешливо посмотрел на Бескровного. – Значит, говорите, пальчики оближу? А может, «за уши не оттянете»?

– Что? – удивился он, но тут же понял и рассмеялся. – Нет, в этот раз пробовал. Борщ отменный. Так как, идём обедать?

Я прикинул оставшийся объём пайки и отрицательно покачал головой.

– Через полчасика, не раньше…

– Хорошо. Через полчаса накрываю в саду. Не опаздывайте, борщ остынет.

Бескровный слез с верстака и вышел, а я продолжил работу.

Закончил, как и предполагал, через полчаса. Что-что, а чувство времени у меня идеальное – всегда могу предсказать, сколько времени, вплоть до минуты, займёт то или иное дело.

Сложив переделанную аппаратуру в сумку, я вышел из гаража и снова поставил сумку на заднее сиденье машины. Затем посмотрел на небо. Ни облачка, и это хорошо – машина должна основательно подзарядиться, поскольку ночью предстояла работа…

В саду Валентин Сергеевич накрывал на стол. Он переоделся в джинсовый костюм, но поверх куртки надел охотничью безрукавку и по-прежнему щеголял в защитного цвета панаме.

– Вы точны, как часы, бомбист Новиков, – сказал он с улыбкой.

– Причём здесь бомбист?

– А вы разве не взрывной механизм монтировали? Воевать вроде бы собираетесь…

– Вот что, Валентин Сергеевич, – натянуто сказал я, – шуток на подобные темы я не понимаю и не принимаю. Это ваше дело, как вы намереваетесь жить в этом мире. Но с данной минуты в мои дела прошу нос не совать! Прищемлю.

Бескровный вздрогнул, как от пощёчины.

– Извините, не думал, что вы принимаете всё так близко к сердцу, – растерянно сказал он. – Честное слово, не хотел обидеть. Глупо получилось… Садитесь, будем обедать.

– Сейчас, – буркнул я. – Схожу умоюсь.

Поднявшись на второй этаж, я зашёл в ванную комнату, разделся и принял контрастный душ. Не ожидал от себя столь экспрессивной пикировки с Бескровным, и душ был лучшим средством успокоить нервы. Не стоило нам ссориться, одни мы такие в розовом мире. Анахронизмы. Какие бы ни были у нас характеры и убеждения, нам следовало держаться друг друга, ибо в обществе «новообращённых самаритян» совсем тошно. Лишний раз сегодня убедился, беседуя с администраторшей универмага.

Когда минут через пятнадцать я спустился вниз и вышел в сад, Валентин Сергеевич сидел за столом мрачнее тучи и курил.

– Что же вы так долго? – упрекнул он. – Остыло всё.

Я подошёл и молча сел.

– Извините, если брякнул что-то… – начал он, но я его оборвал:

– Всё, тема закрыта. Давайте, как сами предлагали, о чём-нибудь материальном.

– О чём?

– Например, о борще.

– О борще, так о борще, – повеселел Бескровный и открыл супницу. – А он ещё не совсем остыл! – обрадовался он. – Вам один половник, два?

– Полтора.

– И сметаны… – Он добавил в борщ сметану. – Пробуйте.

Я попробовал. Не знаю, сам ли писатель борщ готовил или автоматическая кухня, но борщ получился вкусный.

– Ну и как?

– Отлично.

– А если отлично, то под борщ полагается водочка. Как вы на это смотрите?

Он взялся за запотевший хрустальный штоф.

– Откуда у вас эта бутыль? – с усмешкой спросил я, уходя от прямого ответа. В преддверии ночной работы пить не следовало, но и отказываться напрямую после ссоры не годилось.

– Где взял, где взял… В магазине, – ухмыльнулся он. – Раньше не мог себе коллекционную водку позволить – очень дорогая, а сейчас, кроме нас, её здесь никто не потребляет. Так как? – Он заискивающе глянул мне в глаза. – Мировую?

– Разве что мировую… – вздохнул я.

Несколько минут мы ели молча, затем Валентин Сергеевич предложил:

– Артём, а как вы смотрите насчёт рыбалки? Поедем на вечернюю зорьку… Красота…

– Так тёрка у рыбы сейчас, клёва не будет.

– Много вы знаете. Будет.

– Вы что, сетью ловить собираетесь?

– Упаси боже! – оскорблённо замахал он руками. – Какие сети? Я похож на браконьера? Рыбалка для меня удовольствие, а не средство существования.

– Так какой же клёв на удочку? Рыба сейчас ничего не ест.

– А мы спиннингом будем щуку ловить. Хищная рыба и в период тёрки берёт. Реже, конечно, но бывает. Вы ловили когда-нибудь спиннингом?

– Я и на удочку не ловил.

– Да? – несказанно удивился Бескровный. – Тогда непременно надо съездить, я вас научу. Увлекательнейшее занятие!

Я хотел отказаться, но вдруг сообразил, что, уехав на катере подальше, можно проверить работу переделанной аппаратуры. Весьма удобно и ни у кого не вызовет подозрений, если за нами наблюдают.

– Уговорили, – кивнул я. – Поедем, но вечером вернёмся.