…В середине дня я получил отпускные. Вместе с зарплатой у меня на руках оказалась изрядная сумма. Деньги, даже в нашем социалистическом обществе, играют, как известно, существенную роль, но я, пересчитывая их, размышлял вслух о том, что скупость, пожалуй, мне не к лицу. Раз пообещал, надо сдержать свое слово: если не пир (это предназначалось только для слуха Николая Ивановича), то хотя бы угостить друзей хорошим обедом.

Потрясая над головой новыми пятерками, я сзывал всех, кто попадался на мои глаза.

— Пашиков, Ситочкин, Отчизников, Савельев, Пал Сидорович, Люся, Зина, угощаю! — выкрикивал я. — Поскольку я буду готовиться к экзаменам в отчем доме, где мне обеспечено бесплатное пропитание, могу добрую треть прокутить — пользуйтесь случаем! Один не могу — нужна компания. Николая Ивановича не приглашаю потому, что никто в его присутствии не осмелится пить даже пива, — за мной, друзья!

Отказались только Пал Сидорович — вахтер (не мог оставить пост), Люся и Зина (из девичьей скромности). Остальные двинулись за мной. Я ораторствовал, возглавляя компанию:

— «Птицу поднимают вверх крылья, а молодого газетчика — мечты». Знаете, кто это сказал? Николай Иванович! Сегодня я начинаю новый фельетон, а перед этим добьюсь встречи у…

Названное мною лицо было настолько значительно в нашем краевом масштабе, что мои спутники даже приостановились.

— Мечта выполнимая, но с налету к нему не так-то просто попасть, — возразил Отчизников, — даже тебе, выдающемуся фельетонисту.

— Примет, поговори только предварительно по телефону, — посоветовал Ситочкин. — Мне приходилось бывать у него…

— Встреча с таким лицом — значит, и вопрос, наверно, немалый? — поинтересовался Пашиков. — Ты, Юшанин, коротко говоря, все-таки скотина, и ты знаешь почему. Так тебе и надо! — неожиданно добавил он.

Я улыбнулся: Пашиков был противником публикации моего фельетона, и у него были свои доводы, он и сейчас повторил их:

— Напрасно ты связался с этим Головодынем — редакция теперь не получит ни одной квартиры. А у меня, черт побери, семья из пяти человек, живем на четырнадцати метрах, никаких коммунальных услуг, ну, и, конечно, сажень за сто… — пожаловался он.

— Мало, — возразил на это Савельев. — Тебе с такой психологией и за пятьсот стоило бы бегать…

Савельев хмурился. «Он, конечно, уже знает от редактора о моем вчерашнем «похождении». Интересно, верит ли? — думал я. Перехватив его взгляд, с грустью отметил: верит, и про себя сокрушился: — Эх, друзья, друзья, как мало мы знаем друг о друге, только то, что лежит на поверхности…» — А вслух произнес:

— Да, Саша, ты, кажется, прав: напрасно связался я с этим Головодынским. Связался, а теперь вот… приходится расхлебывать.

— Вот с этого и начни беседу с А. П., покайся, — кольнул меня взглядом Савельев. — Бей себя в грудь и говори: впредь фельетоны буду писать только о вахтерах: не встают, черти старые, при появлении начальства!

«Не верит», — решил я.

В ресторане, первым садясь за стол, он, как бы между прочим, заметил:

— Есть дополнительные сведения о Головодынском, слышишь? Вчера звонили в редакцию: вымогатель, взяточник… Звонки не анонимные. Надо проверить, и если что… — И неожиданно: — Болван! Неужели ты?..

— Я?

— Да, ты… Умная голова, а дураку досталась: так оклеветать себя! Головодынский каждому из нас процитировал твою писанину в «Жалобной книге». По телефону цитировал, а чувствовалось: слюнки текут — считает, что ты уже у него в желудке!

И сразу обрушились все четверо:

— Шут!

— Балабон!

— Посмешище!

— Он же тебя в бараний рог согнет…

Между руганью успели сделать заказ.

— Четыре бифштекса, столько же салатов, бутылка шампанского. Расплачивается он. Деньги берите сразу: может улизнуть, знаем его!

И когда официантка ушла — снова:

— Подвел Николая Ивановича…

— Всю редакцию…

— Бить надо!

Я, наконец, возмутился:

— Значит, заговор? Пошли с ведома Николая Ивановича? А раз так — презираю, ешьте и пейте за свой счет!

— Нет, за твой!

— А под конец еще и вздуем, — пообещал Савельев.

Я наполнил бокалы.

— За верных друзей! Значит, и Николай Иванович не поверил? А читал нотацию.

— И правильно делал. Считает, что ты в поисках оригинальности решил горошину носом покатить по мостовой. А наутро стыдно стало — каяться пошел. А может, и струхнул даже, ведь он-то знает тебя: молодец на овец…

— Я?

— Ты!

Обед наш проходил в теплой, дружеской обстановке. Было мало вина, но много смеха, задиристых слов и милых, понятных только нам намеков. Заслушав и обсудив мою веселую встречу с шофером такси Федором Кутейкиным (между салатом), мое поведение в кабинете начальника автопарка (между бифштексом), друзья единогласно постановили:

— Юшанин невероятно глуп, но все-таки… талантлив, каналья!

С последней оценкой я готов примириться.

— По Сеньке шапка, а по Кузькиной матери колпак. Спасибо, друзья, за добрую, благожелательную критику, — начал я. — Добрая, благожелательная критика нужна нам как воздух. Она не губительна ни для мерзавца, ни для хорошего человека. Не вызывает смеха, но зато выдавливает из наших глаз слезы умиления. Это святые слезы. Они омывают нам душу. Они…

Но тут произошли события, которые прервали мою речь. Я не успел высказать всех своих глубоких мыслей о пользе доброй, благожелательной критики. А мои друзья не успели усвоить их. Жаль, жаль! Какие это были хорошие мысли! Только теперь я уже не сумею воспроизвести их.