Ни одного материала не подписывал я своим именем — Шаров, Итаров, Глушкин, Клюшкин, только не Юшанин!

Редактор (О Николай Иванович! О терпеливый педагог!) щурил и без того близорукие глаза, коварно допытывался:

— Ты что же, друг мой, стыдишься того, что написал?

Я всякий раз отмалчивался. Не мог же я в конце концов открыто признаться, что мое имя… «Подождите, подождите, — говорил я про себя, — уже скоро, скоро вы увидите его! Только не под этими крохотульками заметками, а… увидите! Увидите!»

Иногда ко мне в редакцию заходил Ефим. Я приветствовал его неизменно одним и тем же восторженно-ироническим восклицанием:

— А, Квадратный Корень! Здорово! И да пусть процветает королева наук — математика! Бери стул, садись около моего стола и благоговейно взирай, как трудятся чернорабочие пера — газетчики. Впрочем, не взирай, а слушай, — поправлялся я и читал ему какую-нибудь из очередных своих информации, принятых по телефону. — Вот слушай: «Расцвела царица медоноса — липа. Пасечник Федор Семенович Бударов, о делах которого уже писала наша газета, приступил к своему первому медосбору…» Ну как, великолепно? Великолепно, Ефим! Настоящее стихотворение в прозе, а не информация!» — расхваливал я сам себя.

Ефим сдержанно улыбался, оглядываясь на моих редакционных товарищей, занятых своим делом.

— Ты потише, — шептал он. — Ей-богу, стыдно за тебя: и здесь ты выставляешь себя центральной фигурой… Давай выйдем на улицу.

Я напускал на себя важность.

— Мы кому-то здесь можем мешать? — говорил я полным голосом. — Не знаешь ты, Ефим, пишущей братии: мы один за всех, все за одного и критикуем друг друга только на летучках…

Кое-кто из «пишущей братии» все-таки бросал на меня косоугрожающий взгляд, и я выходил с Ефимом на улицу. Мне хотелось узнать от него что-нибудь о Наде. Но спросить прямо даже у Ефима я считал ниже своего достоинства: еще напишет очкарик, и она невесть что возомнит о себе! Поэтому я предпринимал всевозможные обходные маневры.

— Был недавно у своих стариков, — говорил я, — слышал от отца о некоей известной нам обоим особе: она собирается в ближайшие месяцы осчастливить своим присутствием наш град. Не скажешь, когда именно она рассчитывает сделать это?

Ефим ухмылялся.

— Не знаю…

— Очень жалко, — говорил я, — как раз на этот срок я укатил бы в командировку, а так… придется увидеться…

Мое равнодушие было шито белыми нитками, и однажды Ефим во все горло захохотал.

— Она мне написала: «Сергей изводит меня молчанием, но я знаю его: этот дубок скоро начнет ронять желуди. Он будет писать мне каждый день… Да и сам прикатит. Обязательно!» Я советую тебе: брось дурака валять, поезжай к ней и помирись.

Я возмутился: за кого принимает меня Ефим? Я пойду на поклон? Я? Нет, этого вы не дождетесь от меня, не дождетесь!

Я с головой ушел в работу.

И вот настал день — я положил на стол редактора объемистую рукопись.

— Рассказ, — коротко сказал я и тут же с дерзким вызовом добавил: — Уверяю вас, Николай Иванович, в нем остроты больше, чем во всех критических статьях нашей газеты, — касаюсь вопросов морали…

Редактора почему-то нисколько не удивило такое мое нахальство, скорее всего даже позабавило. Он поднял на меня глаза, и пальцы его по привычке пробежали по краю стола.

— Рассказ, говоришь? — улыбнулся он.

Минуты две он смотрел то на меня, автора, то на мою пухлую рукопись, потом улыбка его стала шире, он перелистнул титульную страницу, где полностью красовалось мое имя (надо полагать, это и вызвало его улыбку), и зашевелил губами. Бегло пробежал первую страницу и откинулся на спинку стула.

— Н-да. — Он уже не улыбался. — Вот что, Сергей, — начал он…

А я? «Нет, каков, каков субъект! — возмущался я про себя. — Посмотрел первую страницу и уже собирается высказывать мнение… Нет, ничего не выйдет, товарищ редактор, я заставлю тебя прочитать весь рассказ!» — и я нетерпеливо прервал его: — Вещь готова, и ее можно печатать, Николай Иванович. Я подсчитал: рассказ займет четыре газетных подвала. Думаю, что вы пойдете на это. Пора в конце концов порадовать чем-нибудь молодого читателя! Рассказать ему о настоящей любви. А что касается вашего мнения, — продолжал я, иронически кривя губы, — которое вы составили по первой странице, то… простите, вы помните этот афоризм, он принадлежит, кажется, Достоевскому: «Дурак, сказавший, что он дурак, — уже не дурак», помните? Я решаюсь дополнить его: «…но и гений, сказавший, что он гений, — уже не гений…» Вы собираетесь по первой странице оценить мой рассказ, словно вы гений. А я ставлю вопрос так: раз у нас Конституцией гарантирована свобода печати, вы обязаны опубликовать мой первый опыт, хотя в чем-то, может быть, со мной и не согласны. Таково мое мнение, Николай Иванович, и я с ним очень считаюсь…

— А еще с чьим мнением ты считаешься, Сережа? — снова улыбнулся Николай Иванович. Он полагал, что прибьет меня этим вопросом. Но не вышло!

— Считаюсь еще с мнением моих героев, — отпарировал я.

— Отлично, Сергей, отлично. Гм… Ты, — он ухмыльнулся, — ты… в этом я окончательно убедился, обладаешь чувством юмора — значит, из тебя со временем выйдет хороший газетчик, даже, может быть, фельетонист… — Редактор поднялся и отечески хлопнул меня по плечу. — А пока, — добавил он, — оставь свой рассказ — надеюсь, это не последний экземпляр? — и уходи, не мешай мне, прочитаю после работы. Да, кстати, — остановил он меня, когда я был уже у дверей, — ты просился в командировку к лесорубам. Даже обещал что-то потрясающее написать о них. Не раздумал? Нет? Тогда можешь ехать…

И вот я еду, еду в места, где, может быть, проходил с партизанскими отрядами Фадеев, где, может быть, эти отряды собирал Лазо, — священные для меня места и образы священные, — еду, но с какими чувствами!

Эх, попал же я, черт меня побери, в переплет: стихи, рассказ, Надя — и всюду неудачи, неудачи… До каких же пор они будут преследовать меня? Всю жизнь?

И вдруг я снова вскипел:

— Ныть? Нет! Не позволю. Все-таки я добьюсь, добьюсь своего! Я докажу всем, что я, что у меня… — Я посмотрел на Платова, на других моих соседей. — Слышите? Я докажу. Надя еще придет ко мне. Сама придет. Я тоже гордый. Я докажу…

Тут стадо моих черных баранов, наконец, уперлось в черные горы — и я заснул. Ну, а что творилось со мной во сне, рассказывать не буду. Хватит! Подхожу к финишу.

«Дуй, ветер, дуй!» «Ох ты, сердце…»

Я проснулся от какого-то страшной силы внутреннего толчка. «Боже мой, что же это такое: когда же кончатся эти мои кошмары? — взмолился я. — Неужели опять она? И тут, рядом со мной, в одном купе? — Я боялся открыть глаза. Сердце мое сжалось и, казалось, перестало биться. — Она говорит с Платовым, называет его по имени и отчеству, и в голосе столько интимности… Постой! Смеются. И смех у обоих приглушенный… Может ли это быть? Надя! Надя!»

Я чувствовал, что куда-то проваливаюсь — навеки, навсегда.

— Да… Это встреча! Это, можно сказать, встреча! — восклицал Платов. — А я собирался через полмесяца к вам в гости. Вы, кстати, и приглашали меня. Не забыли?

— Нет, не забыла. Мы вас все ждали…

Она ответила «мы», но разве можно было меня обмануть — в тоне ее голоса ясно слышалось: «я»…

Надя? Конечно, это не она. Но ревнивое чувство уже завладело мной.

Я сделал вид, что продолжаю спать. Для большей убедительности время от времени даже похрапывал — пусть мирно воркуют!

процитировал я про себя и на какое-то время даже умилился своим собственным благородством: да, вот так, дорогая, будь счастлива с молодым инженером из треста, о котором ты с таким восторгом писала мне, а что касается меня, то… что ж, я

где-нибудь и я найду успокоение своей душе. «Страдающей и бурной», — добавил я без всякой иронии. Мне было тяжело, очень тяжело!

Я не позировал сам перед собой, честное слово. Начиненный всякой литературной всячиной — от Ромула до наших дней, совершенно оторванный от живого дела, от жизни вне меня, я казался сам себе воплощением естественности. Платов и девушка, на место которой я так настойчиво ставил Надю, говорили о каком-то совместном таежном походе, о Николае Петровиче, руководителе геодезической экспедиции, о каких-то его помощниках, говорили о самом обыкновенном, но я не верил в это обыкновенное, я про себя комментировал каждое их слово, коверкал его смысл и зло, издевательски подтрунивал над ним.

Я чувствовал: еще одно мгновение, и бури ревности, бушевавшие в моей груди, вырвутся наружу. О нет, я не позировал, я действительно способен был на это. Сейчас, когда я пишу эти строки, когда отрекся и проклял эгоистическое начало в себе, я понимаю, насколько был глуп…

Впрочем, я, наверное, преувеличиваю и наговариваю на себя. А этого, пожалуй, не стоит делать. И тогда я не был глуп. А был, если хотите, всего-навсего нелеп. Глупость же и нелепость не одно и то же. Нелепостью когда-то считали даже то, что Земля вращается вокруг Солнца. А геометрия Лобачевского! А теория относительности!

Нет, глупцом я не был. Просто на некоторое время сон для меня смешался с явью. Учтите еще и другое обстоятельство: голос девушки, оказавшейся в нашем купе, действительно очень сильно напоминал голос Солновой. Вот поэтому я вдруг и решил: на месте девушки могла быть Надя, а на месте Платова — тот самый молодой инженер из треста, о котором она писала мне.

Она встречалась с ним, восстановил я в памяти. Более года тому назад он приезжал в лесотехническую школу читать лекцию. Может быть, после лекции они даже ходили по заснеженным улицам рабочего поселка. О чем-то говорили. Чем-то восхищались!..

Я снова насторожил слух.

Я хотел поймать двусмыслие в словах Платова и девушки, но двусмыслия в них никакого не было.

И вдруг он заговорил обо мне. Рассказал о столкновении со мной из-за места в вагоне, о том, как мы примирились, и о моем рассказе. Говорил он обо мне без всякого презрения.

И, наконец, я услышал:

— Ершистый, но, кажется, все-таки неплохой парень: я, например, тоже слышал шум в тамбуре, а вот не бросился сразу же на защиту «униженных и оскорбленных». Да… Вы смеетесь, а я говорю правду: очень жалею, что не бросился, — уже давно увидел бы вас, и не пришлось бы стоять вам в коридоре.

Девушка весело рассмеялась.

При последних словах Платова я сцепил зубы, чтобы не застонать: вот, оказывается, кто возвеличивает меня!

Нехорошо подслушивать, но деваться было некуда. Я затаил дыхание. Теперь я не считал нужным прикидываться спящим: мне хотелось увидеть его собеседницу.

Много, очень много противоречивых чувств зрело в моей груди в эту минуту — в одно и то же время я и восхищался Платовым и ненавидел его. Восхищался потому, что за две встречи его полюбила девушка, напоминавшая мне Надю. А что полюбила, этого, пожалуй, только слепой и глухой не заметил бы. Ненавидел же… Впрочем, какое там ненавидел! Я просто-напросто завидовал ему. Позор, какого я еще никогда не переживал.

«Дуй ветер, дуй», «Ох ты, сердце…»

Я приказывал этому сердцу остановиться, но только не выносить дальше такого стыда. Оказывается, есть люди лучше меня, есть умнее, о!.. Открытие это потрясло, уничтожило меня.

Какие-то минуты прежние мысли еще цеплялись за мой мозг: «А как же служение человечеству в качестве единственного, непререкаемого, всеобъемлющего, абсолютного, рыцарски самоотверженного, страстно влюбленного в свою идею гения? Отречься от славы, поклонения?..» Но эти бунтующие мысли уже не могли вернуть меня в прежнее состояние самовлюбленности: я завидовал Платову…

Я закрыл глаза, убрал голову в плечи: зачем видеть и слышать то, что не предназначено для постороннего? Засни, Сергей. Теперь твои черные бараны наверняка упрутся в черные горы… Я усмехнулся: в черные горы? Нет, сегодня этого не случится. Придется думать. Долго, напряженно думать…

Вдруг девушка запротестовала: как это? Она заняла место, а он, Виктор Сергеевич, ее любимый учитель, стои́т? Разве мало принял он когда-то за нее мук в геодезической экспедиции? Нет, пора поменяться ролями. Теперь пусть он отдохнет, а она постоит в коридоре…

Я услышал шепот Платова:

— Ничего-ничего, Верочка… Мне все равно не хочется спать. Чтобы не мешать вам, пойду пройдусь…

Девушка соскочила с полки.

— И я с вами! Разрешите?

И оба вышли.

Я готов был биться головой о стенку. В мозгу по-прежнему бушевало — это уже была, наверное, инерция моих переживаний: «Дуй, ветер, дуй!», «Ох ты, сердце!..» Чтоб ты лопнуло, — неожиданно дополнил я свой рефрен, — раз ты живешь только в себе, только для себя!»

…Поезд подходил к последней станции. Вскоре по вагону забегали проводники. Один из них — тот, которого я именовал «папашей», — заглянул в наше купе:

— Доброе утро, товарищи.

— Доброе утро. Подъезжаем?

— Подъезжаем…

«Студент и военный товарищ, оказывается, давно бодрствуют. Интересно, что они скажут о Платове и его спутнице, когда останутся вдвоем? Осудят? Посчитают их встречу мимолетным дорожным романом? — Я заставил себя улыбнуться. — Не надо. За что их осуждать? Ведь они любят друг друга и только боятся пока еще признаться в этом. Не надо…»

Я уже страстно защищал и девушку и Платова (совсем забыв о том, что он осудил мой рассказ и назвал меня «Дон-Кихотом наоборот»). Я, Сергей Юшанин, начинал думать о других людях. Прощаясь — хотя до остановки поезда оставалось еще добрых полчаса, — я мысленно обращался к своим случайным дорожным спутникам:

«До свидания, дорогие товарищи! Мы еще с вами когда-нибудь встретимся — многому вы научили меня!»

Сердце почти успокоилось. «Отец, Ефим, Надя… Что-то они сейчас поделывают? — думал я. — Особенно ты, Надя? Милая, не разгаданная мною девушка… Наверное, забыла меня? А я — нет! Где бы ты ни была, в какой бы глухой сторожке ни укрылась, все равно я найду тебя!»

Картина поисков рисовалась мне фантастическая: лес и лес на сотни, тысячи километров, до самого океана; и сопки — островерхие, приплюснутые, двугорбые, крутые, покатые… Не видно неба, солнца, и только в вершинах могучих кедров запутавшийся ветер… Дебри, завалы, но ничто не останавливает меня, я иду все дальше и дальше: «Надя! Где же ты скрылась, Надя?»

— А вы, товарищ Юшанин, сумку-то свою не забудьте… с рассказом, — неожиданно прервал мои фантазии Платов, выходя вместе с девушкой из купе. — Задумались о чем-то?.. Наверное, нашу вчерашнюю критику переживаете? Это вы напрасно… Правда, мы вас немножко с пристрастием, хотя первый опыт, надо бы учесть, но все-таки… Одним словом, выше голову, товарищ журналист: попадете в леспромхоз, может быть, такое еще напишете, что мы потом прочитаем — гордиться будем: дескать, знакомы… присутствовали при рождении таланта…

Он подал мне сумку и улыбнулся:

— Не обижайтесь!

Я внутренне рассмеялся: «Он меня уговаривает не обижаться! Умный человек, а не догадывается: я ведь не тот, что был ночью; еще не другой, но уже и не тот!»

— А вот и напишу! — пообещал я, отвечая улыбкой на улыбку. — Только это другая уже встреча будет, неназначенная: он — инженер-геодезист, а она — девушка из леспромхоза. Смотрят они, смотрят друг на друга и глаз не могут отвести… — Я засмеялся. — Вот об этом и напишу!

Платов замахал руками.

— К выходу, товарищ Юшанин, к выходу! Поезд останавливается… Мы еще с вами как-нибудь поговорим!

Я замолчал — зачем ставить все точки над «и»? Платов и так смутился. А девушка глаз не поднимала.

Я выскочил из вагона первым. Полы моего пальто распахнулись. «Ветер еще дует, но пусть! — говорил я своим видом. — Кровь моя горяча, честное слово, горяча — не заморозит!»

Стлалась по земле, путалась у ног поземка, иногда вскидывалась на перекатах-сугробах и бросала в лицо снежную пыль. Но я не застегивал пальто, не отворачивался от колючей снежной пыли. Минуя станцию, по крутой тропинке, цепляясь за кусты, я взбирался на гору. Хотелось скорее увидеть те места, где когда-то с партизанскими отрядами проходили наши отцы, деды.

Я воображал себя Морозкой. «А Платов — Метелица, конечно же, Метелица! — начинал я новую фантазию. — Вон из того распадка, от голых камней, выезжаем — два партизана-шахтера: он и я. Конечно, переругиваемся… А как же? Оба пролетария, а характеры-то разные, вот и спорим по какому-то партизанскому делу».

Я оглянулся: Платов, девушка, студент и военный товарищ направлялись в сторону рабочего поселка. Как же удержаться, не показать себя, не крикнуть в последний раз? Я сорвал с головы шапку.

— Эге-ге-гей! Виктор Сергеевич! Девушка из леспромхоза! Счастливого пути!..

Все четверо остановились. Девушка засмеялась. Военный поднял руку. Теперь это были мои друзья. Они пожелали мне того же самого.

— Только скорее с горы спускайтесь! — донесся до меня голос Платова. — А то… все-таки ветер, дунет — на дальней сопке окажетесь! До леспромхоза часа два ходу: сначала берегом — три-четыре километра, а потом по льду реки… До свиданья, писатель!..

Он и здесь наставлял меня — Метелица…

«Писатель»… Что ж, пусть подтрунивает! А совет дельный и, кажется, вовремя: как бы мой «английский лорд» не начал чихать, — усмехнулся я и, нахлобучив шапку, застегнув пальто, подняв воротник, еще раз оглянув окрестность, пошел вниз, на дорогу…

улыбался я про себя.

Мне было весело. «Кто-кто, а Надя меня поймет», — думал я.