САММЕР

— Эта шляпа была излишне театральной, — говорит Линкольн, стоя в затемненном дверном проеме со скрещенными руками и в очках.

Он держит маску, его волосы растрепаны, как будто он только что проснулся или проводил по ним руками.

Его темные глаза смотрят сквозь очки, его взгляд опускается на мое платье, все еще задранное выше ног. Когда наши взгляды встречаются, его зрачки вспыхивают и мерцают, и он без усилий скользит в комнату.

Мое сердце замирает от этой вспышки, а тело мгновенно расслабляется. Я хочу быть той, кто проводит руками по его волосам. Я хочу быть единственной, на кого он когда-либо так смотрит.

Я ухмыляюсь Ксандеру, который отодвигается от меня, оборонительно скрестив руки на груди, и его брови поднимаются, когда он наблюдает за нашим взаимодействием. Его тело напряжено, каждый мускул напряжен, как будто его внутренности скручены в тугой, сжатый клубок.

Линкольн игнорирует Ксандера и наблюдает за другим человеком в маске, который теперь хладнокровно стоит в стороне, пока два брата сражаются лицом к лицу. Все они уже сняли свои маски из джутовых мешков.

Линкольн свирепо смотрит на того, кто удерживал меня.

— Если ты еще раз дотронешься до Саммер, я отрежу тебе все пальцы до единого и задушу тебя ими. И если ты думаешь, что я шучу, спроси Ксандера, на что я способен. Саммер под запретом.

В его горле образуется комок, когда парень пытается сглотнуть.

— Послушай, чувак, я просто делал то, что сказал мне Ксандер. Я просто прижимал ее к кровати, мы не причиняли ей вреда.

Неподвижность Линкольна абсолютна, и его окружает некая аура. Едва заметный наклон головы, изменение в поведении. Из него сочится неудержимая ярость.

Он наклоняет голову. Его взгляд затуманивается, когда он снова поднимает голову и снимает очки.

— Слушай очень внимательно, ты, маленький гребаный засранец. Я оборву твою жалкую жизнь, если ты когда-нибудь снова прикоснешься к ней.

Мое сердце замирает.

Микаэль.

Я узнаю исходящий от него голос — такой интимный. Это говорил не Линкольн. Четкий переход, четкое сальто, и я не уверена, что кто-то еще заметил. Но Ксандр вздрагивает, и на мгновение, несмотря на рельефные татуировки на руках, он выглядит абсолютно устрашённым.

Он быстро восстанавливает самообладание и смотрит в лицо Микаэлю, в то время как его друг выбегает из комнаты.

Я заворожена взглядом Микаэля, смотрю, как он улыбается Ксандеру, медленной понимающей улыбкой, от которой у меня учащается пульс. Я сосредотачиваюсь на его глазах, которые не такие прозрачные, какими были минуту назад или на рейве: теперь они сплошного кирпичного цвета, какими были, когда он трахал меня. Когда его голодные глаза снова находят мои, они вспыхивают.

Затем, как будто щелкнул выключатель, он замирает, и появляется то же самое мерцание, прежде чем его глаза возвращаются к своему обычному оттенку. Я не уверена, чему я только что была свидетелем, но это было то, как он вел себя в своем кабинете, и это заставляет меня задуматься, может быть, у него в голове их три.

Ксандер бросает взгляд на меня, когда я сажусь на кровати, скрестив ноги, и я выдаю свою самую дерзкую ухмылку. Как бы говоря: Видишь, придурок, я ему нравлюсь. Им всем...

Ксандер качает головой и кривит губы, прежде чем сделать шаг к Линкольну и хлопнуть его по спине, когда тот выходит за дверь.

— Надеюсь, тебе понравятся твои похороны, милая, — говорит он мне, захлопывая за собой дверь.

Линкольн поворачивается ко мне, очки снова сидят на его лице квадратной формы.

Мое маленькое сердечко колотится — быстрое биение может убить меня раньше, чем это сделает он, особенно учитывая то, как он смотрит на меня прямо сейчас. Его лицо такое мягкое, а брови выгибаются, как будто он обеспокоен. Очень похоже на то, как Линкольн наблюдает за мной.

Он колеблется всего мгновение, прежде чем залезть мне за спину и расположить меня так, чтобы я оказалась у него между ног, затем укладывает нас обоих на мягкую ткань изголовья и шелковые подушки.

Я понимаю, что меня трясет, и он обнимает меня несколько минут, позволяя мне наслаждаться, осознавая, что я в объятиях мужчины, в которого влюблена.

По крайней мере, в одного из них.

И по какой-то причине я начинаю плакать... Все мои эмоции, накопившиеся за последние несколько недель, выплескиваются наружу. Он просто держит меня: он ничего не говорит, он позволяет этому случиться, прежде чем, наконец, говорит:

— Они ушли, Саммер. Они не вернутся, пока ты со мной, — его губы касаются меня. — Теперь ты в безопасности.

В безопасности… Я действительно в безопасности с Линкольном?

Хочу ли я быть в безопасности?

Я поворачиваюсь к нему лицом, оседлав его, сжимая его подтянутое тело между коленями. Мое тело покрыто холодным потом. Теперь, когда он у меня есть, я не собираюсь его отпускать.

Я запускаю пальцы в его растрепанные волосы. В его глазах мелькает намек, и я прикусываю губу, словно хочу проглотить его.

Он хватает меня за руки и переплетает свои пальцы с моими, и я чувствую его возбуждение.

— Тебе не следовало быть здесь. Ты действительно все усложняешь для меня.

Я втайне продолжаю ждать, что он назовет меня красоткой, но он этого не делает. Что означает, что это все Линкольн. И меня это устраивает, потому что Линкольн очаровывает меня так же сильно, как и Микаэль.

— Что так усложняет? — спрашиваю я, насаживаясь на него.

Он притягивает меня в свои сильные сексуальные объятия и проводит ладонями вниз по моим ногам, положив ладони на мои бедра.

— Я пытаюсь избегать тебя, Саммер. Но когда ты входишь в мой дом в таком виде, как сейчас, мне почти невозможно оторвать от тебя руки.

Мои губы приоткрываются, когда я еще глубже прижимаюсь бедрами к его коленям. Я пристально смотрю в эти глаза, пытаясь найти хоть какой-нибудь проблеск. Они больше не прозрачны. Если Микаэль здесь, он прячется. Глаза Линкольна глубокие, темные, пленительные и знакомые, я видела их так много раз раньше.

— Тогда зачем ты пригласил меня на эту вечеринку? Приглашение появилось у нашей двери.

Он вздыхает, и его плечи опускаются.

— Это был не я. Должно быть, это был Ксандер.

— Почему ты хочешь избегать меня? — я дразню, и мои губы находят его ухо. — Ты определенно не избегал меня сегодня.

Я хватаю его за руки и впиваюсь ногтями в его кожу.

Он кладет руки мне на бедра, и я целую его. Прохладный блеск его очков касается моего лица. Когда я останавливаюсь, то вижу вспышку, которую искала. Монстр внутри него не так уж далеко, и я действительно хочу вытащить его наружу.

Линкольн приподнимает брови.

— Боюсь, это тоже был не я. Ты, должно быть, приняла меня за кого-то другого.

Я не могу сказать, шутит он или нет.

Мы танцуем вокруг Микаэля. Всегда танцуем вокруг Микаэля.

— У меня все еще идет кровь из-за этого, — говорю я ему, прижимаясь к нему. — Хочешь посмотреть?

Его тело содрогается, и он вздыхает, прежде чем осторожно отодвинуть меня от своей растущей эрекции.

— Я действительно не хочу видеть тебя мертвой сегодня вечером, Саммер. Тебе, наверное, лучше уйти.

Мое сердце выходит из-под контроля, и я сажусь на кровать, скрестив ноги и руки.

— Я не уйду, — упрямо говорю я.

Если он так хорошо меня знает, то должен знать и это обо мне.

Он вздыхает и проводит руками по волосам, встает и поднимает меня на ноги, беря за руку.

— Хорошо. Давай, пойдем в мою комнату.

Я хватаюсь за него, пока наркотики проходят через мой организм. Я действительно хочу, чтобы люди перестали накачивать меня наркотиками, но я начинаю привыкать к этому. Мне это начинает нравиться, особенно если я каждый раз буду играть с ним.

— Где твоя комната? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.

Поскольку здесь нет личных вещей, эта комната явно является спальней для гостей.

Он наклоняет голову, прежде чем, наконец, встретиться со мной взглядом своих затененных, бесстрастных глаз.

— Подвал.

Конечно, это подвал.

Я замолкаю, когда жар наполняет меня перед моментом паники.

— Как мне... Как мне убедиться, что это ты, Линкольн? — Возможно, я ещё не готова выманить Микаэля. У меня осталось слишком много вопросов к Линкольну.

Он делает шаг в тускло освещенный коридор, и я продолжаю прижиматься к нему, не желая прерывать контакт кожа к коже.

Он смотрит в обе стороны, коридор с обеих сторон пуст, прежде чем беззаботно говорит:

— Потому что ты еще не умерла.

В этом разница между Микаэлем и Линкольном? Верная смерть...

Он молча ведет меня по кроваво-красному коридору и вниз по винтовой лестнице. Звук смеха доносится из комнаты, где все собираются, когда он ведет меня к еще одной двери. За ней находится гораздо более узкая лестница, спускающаяся в то, что кажется бездной.

Что-то привлекает мой взгляд, и я вздрагиваю, когда вижу пожилую женщину, смотрящую на меня из тени коридора. Я на мгновение моргаю и ахаю, гадая, не смотрю ли я на привидение. Я замираю, когда она делает шаг вперед и тянется к пряди моих волос, затем к моему лицу.

Она зажмуривает глаза, затем снова открывает их: ее зрачки расширяются, когда она проводит пальцами по моей коже.

— Диана, это ты?

Линкольн хватает ее за руку и потирает кожу большим пальцем, убирая ее пальцы с моего лица, пока я стою ошеломленная.

— Люси, это Саммер, внучка Дианы.

Она в замешательстве приподнимает брови, затем кивает и улыбается Линкольну, как будто возвращается в это десятилетие.

— Конечно. Приятно познакомиться, Саммер. Я рада, что Линкольн нашел милую девушку.

Она идет дальше по темному коридору, напевая, как будто это не было самой странной встречей.

— Это Люси, наша горничная, — говорит Линкольн, и я вздрагиваю. — Иногда она может немного запутаться. Не обращай на нее внимания.

Я следую за тенями с того места, где она исчезла. Она исчезла так же быстро, как и появилась.

— Она знала мою бабушку?

Он ведет меня вниз по темной лестнице в глубину этого дома; доски скрипят, когда мы спускаемся в пропасть, и легкий сквозняк касается моего лица.

— Люси очень долго работала горничной. Она знала обоих твоих бабушку и дедушку, а также твоего отца, когда он учился здесь.

Когда мы погружаемся во тьму, мой телефон вибрирует в крошечной сумочке, которую я умудрилась не потерять. Я хватаю его и прокручиваю до сообщения Дэни.

Дэни: Я только что вошла сюда, где ты?

Так… она на месте. Дальше всё в её руках. Пусть развлекается с Ксандером и воплощает свой план, каким бы он ни был.

Дойдя до нижней ступеньки, я быстро выключаю телефон и кладу его обратно в сумочку. Я не хочу, чтобы меня что-то отвлекало прямо сейчас. Я сожалею, что не ответила Дэни, но я уверена, что она достаточно скоро поймет, с кем я.

Линкольн открывает дверь, мы заходим внутрь, и я осматриваюсь. В комнате прекрасно сочетаются старинные и современные элементы. Мягкое освещение и плюшевое ковровое покрытие делают его очень уютным. Современный камин стоит рядом с колоннами, которые отделяют зону отдыха от письменного стола и большого кресла. Аромат в комнате напоминает мне о нем, о его изысканности и элегантности. Или, возможно, это свечи, которые он зажег у своего стола и на полке над рабочим местом.

По другую сторону перегородки я замечаю его кровать с балдахином и теми же темными простынями, которые я видела во время нашего видеозвонка. Это единственная часть комнаты, которую я видела через объектив камеры. Та самая, к которой он привязывал ту девушку, прежде чем убить ее.

Полиция не ухватилась за ниточку, по которой Кайли мертва. Она пропала несколько недель назад, и все отказались от попыток найти ее.

Лёгкий поток воздуха ласкает мои голые ноги, и я резко оборачиваюсь, но вокруг не видно ни одного окна.

Острая боль пронзает мой живот, и я обхватываю руками свою покалывающуюся плоть, думая о том, что, должно быть, было очень интимным моментом между ними троими.

— Я живу в этом подвале столько, сколько себя помню, — говорит Линкольн, прерывая ход моих мыслей, поскольку он перемещается и нависает над своим столом, возясь с мышью на своем компьютере, как будто он был здесь всю ночь, беспокоясь о своих исследованиях.

Повсюду разбросаны бумаги, как будто он недавно был в глубокой задумчивости, а из динамиков на потолке играет тихая музыка.

Музыка вне времени. Классические струнные и фортепиано.

Он прекрасный и мягкий.

Он прятался здесь, а не веселился со всеми остальными. Это не должно меня удивлять, учитывая, как усердно он работает каждый божий день. Его одержимость своей работой соперничает с его одержимостью мной.

По крайней мере, я думаю, что он одержим мной...

Я подхожу к его комоду и осматриваюсь. Его личных вещей минимум — ни безделушек, ни фотографий, ничего, что указывало бы на здоровое детство.

— Это была твоя спальня? — спрашиваю я его.

Его теплые руки пугают меня, когда он обхватывает ими мой живот.

— С тех пор, как доктор Гарсия усыновила меня. Но я мало что помню о чем-либо до этого. Здесь начались мои воспоминания.

— Ты считаешь ее своей матерью?

Она приютила его, заботилась о нем, даже усыновила, но я не ощущаю от нее материнской теплоты.

— Нет. Я никого не считаю своей матерью. Не в том смысле, в каком ты думаешь.

Я поднимаю на него глаза и моргаю.

— Даже свою настоящую мать?

Он качает головой.

— Нет. Не совсем.

Я пытаюсь найти хоть какой-нибудь намек на эмоции в его глазах, вспоминая, что сказал Ксандер, и не настаиваю на этой теме.

Вместо этого я фыркаю.

— И доктор Гарсия поселила тебя здесь, в подвале без окон? Не то чтобы наверху было мало спален. Этот дом достаточно большой, чтобы иметь по крайней мере шесть спален.

Он смотрит на меня сверху вниз, а я наблюдаю и изучаю каждое его движение, осознаю каждое его действие. Он кладет руки мне на бедра и ведет меня спиной к кровати. Ободряюще сжимая меня, он мягко толкает меня на мягкие простыни.

— Она усыновила меня, — говорит он. — Она не моя мать, и я подозреваю, что в то время она хотела, чтобы Микаэль был подальше от Ксандера.

Микаэль. Он говорит о нем так, как будто он настоящий, как будто он кто-то совершенно другой. И он был здесь первым...

Я смотрю на него снизу вверх, взгляд, которым он одаривает меня прямо сейчас, хищный.

— А как насчет тебя? — спрашиваю я. — Почему ты все еще здесь?

Я ложусь на мягкую постель, приподнимаясь на локтях, открывая колени для него. Он опускается передо мной.

Это проверка, поддразнивание, и я надеюсь, что он клюнет.

На столе у него за спиной мерцает свеча. Этот небольшой сквозняк, который я продолжаю замечать, наводит меня на подозрение, что в этом подвале где-то есть черный выход.

— Я предпочитаю одиночество, — говорит он мне, не поднимая глаз, уделяя все внимание моим ногам, которые я медленно обвиваю вокруг него.

— Но ты никогда не бываешь по-настоящему один, не так ли?

Легким движением он снимает мои каблуки и кладет их рядом. Его глаза встречаются с моими, когда его рука путешествует вверх по моей икре. Мое отражение видно в его очках. Блеск моих седых волос выделяется на фоне темноты этой комнаты, этого дома, и темных глаз, наблюдающих за мной.

— Почему Ксандер так сильно меня ненавидит? — спрашиваю я, хотя…

Думаю, причина глубже, чем я когда-либо могла себе представить. Его бабушка и мои бабушка с дедушкой были запечатлены вместе в этом самом доме.

— Ты представляешь угрозу его лидерству и наследству, — говорит он, переводя взгляд на мое платье и мягко раздвигая мои колени, чтобы получить доступ к тому, что внутри.

Я откидываюсь назад, опираясь на локти, морщась, когда его пальцы касаются отметины.

— И как именно я угрожаю его наследству?

Наконец, он поднимает глаза, чтобы встретиться с моими. Его бледная кожа и темные волосы подчеркиваются в мягком свете, но я не узнаю человека, который смотрит на меня в ответ.

— Просто существуя, Саммер. Технически, ты та, кто должен вести нас — это твое право по рождению.

Я обвиваю лодыжками его талию и притягиваю ближе.

— Значит, это все правда? Ты часть Ордена Теней... Тайного общества, которое убивает людей?

Он моргает, и это мерцание появляется в его радужках.

— Да. Хотя я всего лишь часть этого формально: я не часть линии крови. Они сохранили мне жизнь, потому что я аномалия, и, как правило, они обычные люди, которым не нравится мысль о причинении вреда ребенку. Это никогда не было частью Кодекса.

Кодекс...

Мое дыхание становится глубже, и он проводит рукой вверх-вниз по моему бедру, словно осматривая меня, и стягивает трусики прямо с моих ног.

— Ксандер в довольно затруднительном положении.

Я извиваюсь, когда его пальцы щекочут мою нежную кожу.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

Его губы щекочут мое бедро, когда он запечатлевает поцелуй у меня между ног, и я дрожу.

— Если Микаэль убьет тебя, то это будет означать, что Ксандеру не нужно беспокоиться о тебе. Но если он убьет тебя, то это также означает, что Микаэля выпустят на свободу, и Ксандер, вероятно, тоже окажется мертв.

Я вцепляюсь в простыни так сильно, что чуть не обламываю ногти. Его язык касается моего клитора, и я почти кричу.

— Линкольн!

Мои руки вцепляются в одеяло, но он игнорирует меня. Он только по-змеиному улыбается, поддразнивая меня своим языком и опуская глаза.

Что-то в нем изменилось… Что-то изменилось. Присутствует кто-то еще… Я могу чувствовать его, ощущать его в своей душе.

Линкольн поднимает свои мерцающие глаза на меня, пока я извиваюсь под ним.

— Ты хочешь, чтобы я убил тебя, Саммер? — тихо спрашивает он, ужасающее мерцание почти ослепляет. — Мед, льющийся из твоей киски, на вкус такой, будто ты хочешь, чтобы я убил тебя.

Тьма заполняет меня изнутри, словно звездный свет, падающий в пустоту, когда я наблюдаю, как он меняется передо мной. Эти сияющие звездами глаза завораживают меня.

— Я не хочу, чтобы ты убивал кого-нибудь еще, — шепчу я, изо всех сил хватая его за волосы.

Его тело напрягается. В глазах рябит, как в сумерках, это потустороннее изменение, когда он превращается в хладнокровного убийцу. По крайней мере, я думаю, что он убийца: эта его версия сбивает меня с толку.

Микаэль близко. Как будто он здесь, наблюдает, но не тот, кто контролирует ситуацию. И не похоже, что Линкольн тоже все контролирует.

Линкольн продолжает ласкать меня своим языком, приближая меня ближе... ближе... ближе. Я впиваюсь ногтями в его кожу головы, когда мой оргазм начинает нарастать, и я забываю обо всем. Я поднимаюсь и выгибаю спину, издавая стон, исходящий от этого.

Еще. Я хочу большего. Этого было недостаточно.

— Линкольн, — выдыхаю я.

Он делает паузу, приподнимая брови, и днища его очков дразнят мой клитор. Его зрачки так расширены, что почти закрывают глаза.

— Да, Саммер?

Слова Ксандера врезаются в меня, как будто они не имели значения, а теперь имеют.

Я до сих пор не знаю, что за человек скрывается за этими очками и на что способен Линкольн, но это был всплеск эмоций глубоко в его душе. И я не могу примириться с двуличием моих собственных мыслей. Я разрываюсь между тем, действительно ли я хочу его, или он вызвал это желание во мне.

— То, что сказал Ксандер, правда? Что ты ничего не чувствуешь?

Его глаза погружаются в вечную тьму, лицо становится каменно-холодным.

— Это правда. Я изучаю чувства, эмоции и поступки людей из-за них. Я понимаю их так близко, но нет, на самом деле я их не чувствую.

Люди. Он произносит это слово так, словно он не один из нас.

Я глубоко вздыхаю, когда музыка переходит на мягкую виолончель. Нежная мелодия завладевает всем моим сознанием, прежде чем я снова сосредотачиваюсь.

— Ты заставил меня сделать с собой то, чего я никогда бы не сделала сама. Я сама засунула эту палку так глубоко, что целый час истекала кровью.

Его глаза вспыхивают — не как у психопата, а с чистым удовлетворением.

— Ты принадлежишь нам, Саммер. Мы владели твоим разумом и душой с тех пор, как ты была молода... С первого дня, когда мы узнали о твоем существовании.

Я рычу на него:

— Тогда, где он? Если он так вовлечен во все это, почему Микаэль так много прячется? — я заглядываю глубоко в его глаза. — Выйди и поиграй со мной, Микаэль. Потому что, очевидно, у Линкольна нет чувств.

Вспышка раздражения мелькает в глазах Линкольна, он встает и широкими шагами направляется к своему столу, оставляя меня равнодушной.

— Будь осторожна со своими желаниями, детка, — говорит он, садясь на свой стул. — Я не могу контролировать Микаэля. Если его сейчас здесь нет, то это потому, что он решил этого не делать.

Я скрещиваю руки на груди и вытягиваю ноги, переводя дыхание, когда новая волна наркотика накатывает на меня из-за внезапной смены тона в комнате. Я откидываю голову на спинку кровати.

— Ты, наверное, самый непонятный человек, которого я когда-либо встречала.

— Это потому, что я на самом деле не человек. Не в том смысле, в каком ты это понимаешь.

Я на мгновение поднимаю голову.

— Что ты имеешь в виду? Тогда кто ты, кроме робота?

Он выдвигает ящик стола, достает пузырек с таблетками и осматривает их.

— Это очень... просторечное определение меня, — он с силой задвигает ящик, засовывает таблетки в карман и срывает с себя рубашку.

Я не могу отвести от него глаз, когда он идет ко мне. Его мускулистый пресс, мягкие линии торса, растрепанные волосы, вьющиеся надо лбом. Совершенство, которым является этот человек, неземное.

Он бог. Он гребаный бог, вот кто он.

Он останавливается рядом с кроватью, кладет таблетки на стол, садится и снимает брюки и боксеры.

— Ученые описали бы меня как привратника системы, ядра, смотрителя. Некоторые могли бы даже назвать меня демоном. Я фрагмент: Я — все фрагменты вместе взятые. Я — нечто такое, с чем ученые никогда не сталкивались, вот почему доктор Гарсия проявила ко мне такой интерес, когда я формировался. Я — все, что составляет этот разум. Я нестареющий, неподвластный времени и могущественный. Микаэль превратил меня в тот самый образ, которого он боится больше всего.

— Лицо в тени, — шепчу я, уставившись на странную тень на стене рядом со мной.

Прохладный сквозняк ударяет мне в лицо, и мое сердцебиение учащается.

Он убил ту девушку… Я в постели с монстром.

Затем он снимает очки и кладет их на прикроватный столик.

— Да, я полагаю, что я Лицо в тени в самом рудиментарном смысле, но Лицо в тени — это не человек: он сущность. Но мне не хватает одного очень важного элемента. Одной важной изначальной части того, что значит быть человеком.

— Что это? — я спрашиваю его.

Он садится рядом со мной и помогает мне снять платье, и его тело подобно расплавленной лаве, и я ценю то, что нахожусь рядом с ним.

— Мне не хватает настоящих эмоций.

Он расстегивает застежку моего лифчика и помогает мне стянуть его с плеча, пока я опускаю голову, наслаждаясь звуком его голоса. Его тело окутывает меня, как теплое одеяло.

Мои соски твердеют, когда он протягивает руку и обхватывает один. Его тело такое мягкое и надежное.

— Я — все, чем Микаэль не является, и все, чем он не смог стать из-за своей травмы.

— И в чем конкретно заключалась его травма? — я осмеливаюсь спросить его.

Его губы встречаются с моим затылком.

— Твой отец разорвал его мать на части у него на глазах, когда ему было три.

И вот оно...

Мое сердце трепещет, когда я слышу, как он говорит это так беспечно. Травма Микаэля... его травма.

— Той ночью Микаэль превратился в монстра, которым он и является. У него не было другого выбора.

Он протягивает руку, достает пузырек с таблетками и протягивает его мне. Я хмурюсь, рассматривая его, и вижу надпись "Флуоксетин (Прозак)", прописанный доктором Гарсией.

— Ты принимаешь антидепрессанты? — спрашиваю его.

— Это действительно глупо, учитывая, что у меня нет чувств. Но это единственное, что по-настоящему подавляет его. Это единственное, что помогло избавиться от него.

Мои губы приоткрываются при этих словах "Избавиться от него"

Эта девушка мертва... Один из них убил ее. И я все еще не уверена, что это был Микаэль.

Я смотрю на бутылочку, рецепт датирован недельной давностью. Она полна.

— Но ты ведь не пьешь их, не так ли?

Его губы дразнят мою щеку.

— Я перестал принимать их пару недель назад.

Я выдыхаю.

— Что? Зачем ты это сделал, Линкольн?

Он поднимает руку к моему сердцу.

— Потому что, когда я с тобой, то могу испытывать эмоции так, как не испытывал раньше. Впервые за все время своего существования я испытал эмоции, даже если это его эмоции. Я хочу большего.… Это делает меня сильнее, как будто я непобедим... Как будто я настоящий. Если это значит позволить ему снова испытать, каково это — быть человеком, я никогда не откажусь от этого. Даже если это убьет меня.

Это я его убиваю.

Теперь мое сердце бешено колотится.

— И ты не можешь его контролировать?

Я была свидетелем присутствия Макаэля: я испытала на себе его влияние, и Линкольн только что сказал об этом.

Его опасность и тьма.

Я слишком хорошо знаю, что он не поддается контролю. В какой-то момент придется принять, что Микаэль на самом деле никогда не уходил. Возможно, он решил держаться подальше, потому что общество больше не хотело его. Все отказались от него, включая женщину, которая его вырастила, и в этом есть что-то поэтически печальное. В конце концов, когда-то он был невинным ребенком, потерявшим мать. Он не был рожден таким.

Линкольн выключает прикроватную лампу, затем опускает руку на мой живот и притягивает меня ближе. Странно думать о Микаэле и Линкольне по отдельности. Как будто эта травмирующая история не произошла и с Линкольном.

Я поворачиваюсь в темноте и располагаюсь на нем сверху, и ему не требуется никаких усилий, чтобы войти в меня.

— Саммер, черт возьми, — шепчет он, когда моя киска сжимаются вокруг него.

Я хочу показать ему, что он не одинок. Показать ему его травму, даже если он этого не признает, не обязательно определяет его личность. Я хочу выебать из него весь свет.

Я сжимаю и разжимаю пальцы, наши конечности сплетаются, как будто мы одно целое. Я склоняюсь над ним, его рот находит крошечную мышцу над моей ключицей, и его зубы задевают мою кожу. Я не могу видеть его глаза прямо сейчас, но знаю, что они были бы похожи на вихрь. Даже если бы он хотел убить меня прямо сейчас, я трахаю его так сильно, что не даю ему шанса.

В конце концов, его зубы делают больше, чем просто задевают. Он прикусывает, и я вскрикиваю, когда мы оба достигаем оргазма. Я скатываюсь с него, запыхавшаяся и довольная.

Он на мгновение замолкает, как будто обдумывает мой предыдущий вопрос, может ли он контролировать Микаэля. Но не заканчивает прикасаться ко мне.

— Из всего, кем я являюсь для этого тела, ты знаешь, кто я в первую очередь?

Я полностью поворачиваюсь к нему лицом, мои глаза расширяются в предвкушении, когда наше дыхание смешивается. Комната мягко освещена мерцающим светом все еще горящей свечи.

— Кто? — шепчу я как раз в тот момент, когда легкое дуновение воздуха задувает свечу, оставляя нас окутанными темнотой.

Он наваливается на меня, все еще возбужденный, несмотря на то что его сперма попала на простыни.

— Я твой защитник, — бормочет он. — Я был создан, чтобы защищать тебя, Саммер. Я не позволю ему убить тебя. Я не позволю истории повториться.

Он трахает меня еще три раза, прежде чем я теряю сознание, еще раз демонстрируя свои богоподобные способности.