ЛИНКОЛЬН

Я — редкость, аномалия в человеческом сознании.

Я обладаю глубоким пониманием своей личности и того, что меня определяет. Это странное ощущение — осознавать свою реальность, но при этом жить жизнью, лишенной эмоций, с глубокой ясностью своего предназначения. Я могу представить, каково это — быть машиной, запрограммированной на выполнение определенной задачи, без того, чтобы агентство отклонялось от своего предназначения. Я распознаю, когда в системе, которая формирует мое безупречное мнение, есть изъян.

Я теряю контроль.

С каждым моментом, что Саммер рядом, Микаэль становится сильнее, более осознанным и бдительным. Эти щупальца сознания сжимаются. Вызывающая боль переход от его психотической ненависти к Саммер к столь же сильной, слепой любви глубоко выбивает из колеи.

Это неудивительно, учитывая, что Микаэль создал меня в тот момент, когда увидел ее. Или, по крайней мере, позволил мне вырасти из того фрагмента, которым я был до этого. Часть меня существовала всегда, но это было мое первое реальное воспоминание как отдельной сущности.

Изначально он запрограммировал меня защищать ее. Но я стал сильнее, завладел его жизнью и сделал ее своей. Его жизнь стала бесконечно лучше, а я выполнил требования для получения степени в рекордно короткие сроки. Доктор Гарсия использовала свои полномочия, чтобы юридически изменить мое имя. Что было легко, поскольку она годами прятала его в своем подвале, а Люси обучала его на дому. У него не было ни друзей, ни знакомых.

Жизнь без содержания.

Вот почему я изо всех сил стараюсь держаться подальше от Саммер с тех пор, как она вошла в мой офис, хотя я думаю только о ней. Я не могу защитить ее так, как мне нужно, когда я рядом с ней. Ранее на этой неделе я поддался искушению и ответил на ее звонок. Я помогал ей заниматься, она разделась и позволила мне наблюдать за тем, как она вытворяла неприличные вещи, а потом в конце концов заснула с включенной камерой.

Микаэль, каким бы хаотичным он ни был, прост. Его мышление никогда не развивалось дальше того дня, когда я сформировался. Ему это было не нужно, поскольку я взял на себя эту роль. Он все еще подросток — сердитый подросток, не умеющий контролировать свои эмоции. И теперь, когда мы в ее присутствии, кажется, что мы едины, почти неразличимы.

Почти, но не совсем.

В моем сознании копошится что-то еще, что-то более сложное, чего я не могу до конца понять. Я почувствовал это в офисе, когда смотрел, как уходит Саммер, и снова, когда она разделась передо мной несколько дней назад. Она растет, пускает глубокие корни, как будто эта эмоция принадлежит не ему, а мне.

Сегодня субботний вечер, и я работаю за своим столом, когда сверху доносится громкая музыка. Я достаю контактные линзы, и на мгновение мое зрение затуманивается, пока я не надеваю очки и не улучаю минутку, чтобы полюбоваться фотографиями, которые он сделал с ней в выходные, когда она переехала.

Я не могу отрицать, как сильно я хочу ее. Мое увлечение Саммер Лэндри неожиданно переросло во что-то другое.

У нее нет никакого страха, только первобытная похоть к мужчине в маске, который уже доказал свою опасность. Даже если она сложит воедино кусочки того, что это я.

От мысли о Микаэле у меня по спине пробегают мурашки.

— Расслабься. Она не реагировала на тебя.

Он снова трепещет.

— Реагировала.

По общему признанию, возможно, он прав. Ночи, которые мы делили с Саммер, размыты. Между ним и мной возникло напряжение.

Его любовь. Его ненависть.

Любовь. Ненависть. Любовь. Ненависть.

У него был краткий момент обретения рассудка, прежде чем ненависть полностью поглотила его. Именно в это время он совершил самую бескорыстную вещь, на которую был способен.

Он запер себя в коробке.

Все, что у меня есть, — это мимолетные моменты удовлетворения, разочарования и гнева, которые заставляют меня постоянно стремиться к удовольствиям и знаниям, а это замечательное место для жизни.

Я еще не испытал ничего по-настоящему приятного. Чем больше я понимал ее связь с Микаэлем, тем сильнее у меня возникало желание понять ее лучше. Проведя время с отцом Саммер и узнав, кем он был, я начал задавать вопросы. Как один из важнейших дебатов в области психологии.

Природа против Воспитания.

Она родилась с этим или была создана, как и я, в результате травмы?

Я ставлю ноутбук на стол, выключаю свет и, направляясь в заднюю часть подвала, открываю люк. Я кашляю, когда пыль попадает мне в лицо, и вытираю ее со своего дизайнерского свитера.

Уверен, Кайли это тоже не по душе, но я не мог позволить, чтобы Саммер увидела или услышала её, поэтому принёс сюда матрас и попытался сделать всё максимально комфортным.

Эти туннели, вероятно, построенные во времена Сухого закона, были весьма полезны на протяжении многих лет. Этот дом очень старый, почти древний, и пугающе злой. Я содрогаюсь при мысли о том, сколько людей здесь погибло.

Доктор Гарсия подарила нам с Ксандером этот дом — тот самый, в котором она жила, когда была студенткой. Теперь наша очередь убивать и править.

Открыв дверь, я включаю маленький свет. Кайли лежит, на ее нежном лице размазаны полосы грязи, хотя я только вчера вымыл ее. Сегодня мне пришлось завязать ей рот. Ее рыдания стали утомительными, и мне надоело пичкать ее наркотиками.

Она смотрит на меня, когда я присаживаюсь на корточки рядом с ней.

— Сейчас я выну из тебя кляп, чтобы ты могла поесть. Пожалуйста, не кричи.

Она не отвечает. Вместо этого она пристально смотрит на меня, вероятно, пытаясь понять, какую версию она встретит.

Я вытаскиваю кляп и протягиваю ей салат, вилку и бутылку воды.

Она смотрит мне прямо в глаза.

— Я ненавижу тебя.

Я делаю глубокий вдох и нежно провожу костяшками пальцев по ее лицу. Страх, истекающий кровью из ее глаз, эмоциональная реакция, которую она испытывает на меня.

— Я не тот, кто сделал это с тобой, Кайли, — напоминаю я ей. — Но я причина, по которой ты еще не умерла. Так что ненавидеть меня, возможно, было бы неразумно.

Она не отвечает, хотя из ее глаза скатывается одинокая слеза, и она вгрызается в изысканный салат. Она ощетинивается, и в конце концов ее страх переходит в гнев. Она уже плакала, умоляла, визжала и предлагала мне себя в надежде, что я отпущу ее.

По правде говоря, я не совсем уверен, что он не причинил ей вреда. Я не думаю, что он это сделал, но он уже блокировал меня на короткие периоды, и она действительно ужасно похожа на Саммер.

Кайли знает, что нас двое — это было совершенно очевидно в первый же день.

Несмотря на эти неидеальные обстоятельства, я воспользовался возможностью поработать над своим исследованием и усердно изучал ее с тех пор, как она оказалась у меня. Я наблюдал за ней каждую ночь с тех пор, как он забрал ее несколько недель назад. Лихорадка, озноб, учащенное сердцебиение, и рвота. Я обеспечивал ей комфорт — более или менее — и был исключительно добр и обходителен. Я даже купил ей несколько книг для чтения и несколько раз ходил в книжный магазин по ее просьбе.

Я пользуюсь моментом, чтобы полюбоваться ею, пока она доедает и подтягивает колени к груди. Глубоко внутри меня что-то щёлкает, пока я наблюдаю за ней.

Снова эта эмоция... Этот фрагмент в моей душе, всплывающий на поверхность.

Я наклоняюсь к ней и спускаю бретельку ее рубашки с плеч. Она вздрагивает от моего прикосновения.

— Не волнуйся, Кайли, — мягко говорю я. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Я просто хочу проверить твой пульс.

Ее тело обмякает, а лицо становится пепельным.

Ладно, может быть, я пытаюсь ее немного напугать. Но только потому, что это так увлекательно, и я могу понять, почему доктор Лэндри был одержим этой эмоцией.

Дыхание этой девушки учащенное, отчего ее грудь поднимается и опускается. Я наклоняю голову для драматичности и замечаю пульсацию в ее горле, небольшое изменение в зрачках и ее щеках, которые совершенно лишены румянца.

Я кладу два пальца ей на грудь и изучаю ритм ее сердца. Ее кожа покрывается мурашками, когда я прикасаюсь к ней.

Я только что сказал этой девушке со всей честностью, что не собирался причинять ей боль, но ее биохимическая реакция — это крайний страх и беспокойство. Ее глаза полностью остекленели.

Я чувствую, что медленно и совсем чуть-чуть возбуждаюсь.

Она заметно расслабляется, но ее глаза блестят, и они скользят вниз, к выпуклости у меня в штанах.

Я наклоняюсь и шепчу ей на ухо:

— Я также не собираюсь трахать тебя, Кайли.

Это происходит снова. Его эмоции, физические ощущения начинают просачиваться внутрь. На какое-то время я могу отодвинуть их в сторону, но мрачные образы ее выколотых глаз поглощают мой разум, и это не из приятных зрелищ.

Нет, напоминаю я себе. Я не хочу эту женщину.

Это его воспоминания.

Моя кожа горит, возбуждение нарастает, а грудь расширяется.

Он убийца.

Он убил нескольких женщин, пока доктор Гарсия держала его в своих лапах. Она приводила ему проституток и случайных прохожих, людей, которые ничего не значили, чтобы посмотреть, что он с ними сделает, когда будет предоставлен самому себе.

Ему было тринадцать, и то, что осталось от тех женщин, превратилось в кровавую бойню.

Прежде чем я успеваю полностью осознать, что делаю, я провожу лезвием бритвы по плоти ее руки. Я просто хочу посмотреть, сколько вытечет крови.

Она кричит — к счастью, музыка, льющаяся сверху, заглушает ее, — и я отшатываюсь.

Черт. Что я делаю? Почему это так естественно? Так приятно.

Используя всю свою силу воли, чтобы держать его на расстоянии, я отхожу от нее. Мрачный смех наполняет комнату, и небольшая вспышка достигает моего центра.

Это гребаное мерцание, летающее вокруг моей головы, как мотылек, которого я не могу поймать. Маленький сердитый раскол.

Я делаю глубокий вдох, наблюдая, как из ее руки сочится кровь, и она теряет сознание. Я снимаю свой свитер, но, прежде чем обернуть им ее руку, делаю ее фотографию. Я ничего не могу с собой поделать, потому что кровь такая красивая.

Приходя в себя, я оборачиваю свитер вокруг ее руки, чтобы остановить кровотечение. Как только я заканчиваю и убеждаюсь, что она не умрет в течение следующего часа, я выхожу из комнаты так быстро, как только могу, пока мы не убили ее. Микаэль сейчас настолько прочно вошел в меня, что я не уверен, где пролегают границы нашего подсознания.

Эта девушка станет ключом к спасению жизни Саммер, поэтому мне нужно, чтобы она не выглядела как пугало. И, честно говоря, я не хочу иметь дело с трупом.