Киев.

Июнь 1726 года

Подземелье Киевской крепости смердело сыростью, жженым мясом и почти что осязаемым человеческим страхом. Свет факелов выхватывал из полумрака покрытые испариной каменные стены и тяжелые, ржавые цепи.

Картина не приглядная, но для меня уже вполне привычная. Я лично приходил сюда уже дважды и спрашивал сперва с двоих казацких старшин, потом только с одного, того, кто стремился к гетманщине и воду мутил. И так получается, что я правильно все сделал.

Он — преступник, на котором пробу негде ставить. Контрабанда на Киевщине расцвела таким буйным цветом, что я удивляться не переставал, когда допросные листы читал. Да тут такие деньжищи утекали сквозь пальцы, что четверть планируемых затрат можно было бы по Новороссии закрывать, как минимум на протяжении года.

Торговцы проходили мытни-таможни, как словно бы их и не существовало. Только лишь таксу уплачивали за проход казакам, которые контролировали границу, и все… Андрей Маркович — вот он и был тем самым «Робином Гудом», который подкупал казаков, якобы помогал им, зарабатывая себе лояльность. За мой, России, счет.

Данила Апостол стоял в полушаге позади меня. Он прибыл в Киев сразу же, как только узнал, что я здесь. Умный, невероятно расчетливый старый лис. Пока у моей Тайной канцелярии не было ни единой зацепки, ни единого письма, связывающего его с Юзефом Потоцким — этим так называемым «киевским воеводой», чья нога уже давно не ступала на киевские камни. Но осторожность Апостола сейчас была его главным оружием.

— Что скажешь, Данила? — мой голос гулко, словно удар молота, отразился от сводчатого потолка.

Он бы дорого дал, чтобы промолчать. Но молчать было нельзя. Я скосил глаза: профиль полковника окаменел, губы сжались в тонкую бескровную линию. Он из последних сил держал себя в руках, чтобы не отвести взгляд и не выдать бушевавших внутри эмоций, но по напряженной шее было видно — картина, представшая перед нами, выворачивала его наизнанку.

На дыбах, вывернутые до страшного хруста суставов, висели три изломанных тела. В этих кусках окровавленного мяса сейчас ничто не выдавало святых отцов. Вчерашние монахи-иезуиты. Те самые эмиссары Потоцкого, что мутили воду на Киевщине накануне моего приезда и готовили покушение.

Рядом, на соседнем станке, тяжело и хрипло, пуская кровавые пузыри, дышал Андрей Маркович — один из тех двоих казацких старшин, которых я приказал взять в кольцо прямо во время нашей встречи в Лавре.

Как и ожидалось, никакой идейной борьбой за «вольную Гетманщину» там и не пахло. Маркович оказался беспринципной и жадной тварью, действовавшей исключительно в угоду собственному карману. Именно он, командуя кордонами, разделявшими Левобережье и правобережные малороссийские земли, открыл «окно» для польских шпионов. И взял за это такую сумму в золотых дукатах, что, пустив их в казну, я мог бы заложить на верфях новый многопушечный фрегат.

Тайное состояние полковника Марковича уже сейчас оценивается в полмиллиона рублей. Баснословные деньжищи у человека, который земли имеет не более чем на двадцать тысяч рублей.

— Ваше Величество… вы очень жестокий человек, — Апостол с трудом сглотнул подступивший к горлу ком. В его глухом голосе, несмотря на явный страх, вдруг прорезался отчаянный вызов.

Моей первой мыслью было кивнуть палачу, чтобы тот готовил пятую дыбу, для Апостола. Но я сдержался. В отличие от того же Якова Лизогуба, трусливо сбежавшего в Польшу, устращась моих репрессий, Данила Апостол остался.

Он стоял здесь. И это был важнейший фактор. Апостол нужен был мне живым. Он должен был стать тем самым тяжелым, шипованным ошейником, который я надену на шею казацкой вольнице. Промежуточным звеном, которое усмирит сепаратизм без необходимости вырезать половину Малороссии.

Я медленно повернулся к нему.

— Да. К своим врагам я жесточе самой смерти, — я впился немигающим взглядом в его глаза, заставляя Апостола внутренне сжаться. — И больше всего на свете, Данила, я жалею лишь о том, что мне так и не довелось собственными руками задушить твоего друга… Мазепу.

Это был не намек. Это был прямой, безжалостный удар под дых. Напоминание о том дне, когда он пошел за клятвопреступником. Да, потом Апостол оказался достаточно прозорлив, чтобы угадать исход войны, и вовремя переметнулся обратно на мою сторону. Но факт оставался фактом: он был рядом с Мазепой, и казаки тогда пошли за ним. И они пойдут за ним сейчас, если он им прикажет.

Тишина в застенке прерывалась лишь тихим, скулящим стоном Марковича.

— Что вы хотите от меня, государь? — Апостол выдержал мой взгляд, хотя на его висках блестела испарина. — Для чего вы призвали меня сюда и показываете всё это? Я старый воин. Я и без того понимаю, как умеют пытать ваши люди.

— Я предлагаю тебе сделку, — я шагнул к нему вплотную, понизив голос. — Ты, вместе с Николаем Ханенко, берешь казачество в стальные рукавицы. Вы выжигаете любую мысль о бунте, любую ориентацию на Варшаву или Стамбул. Вы направляете эту дикую энергию в то русло, которое нужно Империи. И вариантов у вас, господа старшины, только два. Либо вы уходите прямо сейчас к полякам, и тогда вы становитесь моими врагами со всеми вытекающими… Либо вы остаетесь здесь. И служите мне. Так, как это будет нужно России. Беспрекословно.

Апостол побледнел еще сильнее. Его ум уже сложил разрозненные куски в единую картину. Образование у человека было может не блестящим, но и заграницей он учился, и в Киевской академии.

Он понял суть моего плана: я собирался использовать их же авторитет, чтобы демонтировать их же независимость.

— Ваше Величество… — почти шепотом произнес полковник, глядя мне прямо в глаза. — Вы верно желаете… казачество упразднить вовсе?

Где-то за нашими спинами протяжно, с тошнотворным скрипом провернулся ворот дыбы. Один из висящих иезуитов, тех монахов, что выражали здесь волю польского «Киевского» воеводы Потоцкого, издал булькающий хрип, переходящий в тихий, скулящий стон. Ему вторил сбитый, свистящий кашель Андрея Марковича — из прокушенной губы бывшего командира кордонов на каменный пол капала густая темная кровь.

Я прямо почувствовал кожей: от ответа Апостола на мой вопрос зависело всё. Смогу ли я сделать этого человека своим цепным псом, или же казачество станет тем гнойником, который прорвется в тылу во время тяжелейшей войны с Османской империей.

— Казачество, старшина — это сила, которая должна стоять на окраинах державы. Вот и будьте на этих окраинах, — мой голос звучал ровно, перекрывая стоны истязуемых. — Я предлагаю вам уйти с насиженных берегов Днепра. Расселиться на Кубани, на Тереке, встать кордонами южнее, за Кавказом. Я предлагаю вам обжить земли Хивинского ханства, где когда-то сгинул мой князь Бекович-Черкасский. А нынче князь Меншиков мою волю утвердил. Те же из старшины, кто уже пустил здесь глубокие корни, кто владеет тысячами дворов, как ты в своем Миргородском полку — могут остаться. Но вы снимете жупаны. Вы примете Табель о рангах и станете русскими дворянами. А кто отличится верной службой — получит и графский титул, и новые мануфактуры.

Апостол молчал, тяжело глядя на окровавленные доски под ногами. На его изрезанном морщинами лице отражалась напряженная работа мысли. Я знал, о чем он думает. Этот старый лис, разменявший восьмой десяток, сейчас взвешивал на невидимых весах золото и кровь. Согласиться — значит навсегда похоронить иллюзии о гетманской булаве и вольной Украине. Согласиться — значит своими руками сломать хребет Запорожской Сечи, вызвав на себя проклятия кошевых атаманов. Но отказаться…

— А что будет в противном случае? — глухо спросил он. Пальцы полковника нервно теребили богатый пояс.

— А зачем ты вынуждаешь меня произносить вслух очевидное?

— Ваше Величество говорит о том, что вновь прольются реки крови? — он поднял на меня потемневшие глаза. В них читался застарелый, так и не изжитый страх. Он помнил Батурин, стертый Меншиковым в пыль. Помнил судьбу наказного гетмана Павла Полуботка, который сгнил в казематах Петропавловской крепости всего пару лет назад за свои дерзкие петиции.

— Ты всё верно понял, Данила. Запорожское и малороссийское казачество будет разделено и навсегда рассеяно. Я раздроблю вас так, что вы забудете само слово «Гетманщина». Часть вольется в Черноморское войско, иные станут кубанскими и хивинскими казаками. А чтобы вы не вздумали бунтовать, там же, бок о бок с вами, осядут ветераны моих драгунских полков. Те солдаты, которых я отпущу с оружием в руках и землей на обустройство. И нам нужно решить прямо сейчас: либо вы живете по моим законам, верой и правдой служа Империи, либо… не занимай больше моё время. Палач! — рявкнул я в полумрак. — Готовь пятый станок!

Заплечных дел мастер, огромный детина в заляпанном кровью кожаном фартуке, молча шагнул из тени и со звоном бросил на пол новые железные кандалы. Этот мастер прибыл со мной из Петербурга, так что нет сомнений в его квалификации.

Маркович на дыбе дернулся и завыл в голос.

Не сказав больше ни слова, я резко развернулся и зашагал к выходу. Мои тяжелые ботфорты гулко стучали по каменным плитам.

Тяжелая, обитая железом дверь оставалась приоткрытой. Я не успел сделать по сырому коридору и двадцати шагов, как позади раздался торопливый стук каблуков. Данила Апостол поспешил наружу. Прагматизм и желание сохранить свои колоссальные богатства ожидаемо победили гордость. Он слишком хорошо понимал: засов мог закрыться навсегда, оставив его один на один с петербургскими палачами.

Я шел, не сбавляя шага, глядя на пляшущие по стенам тени от факелов. Да, изначально я намеревался стереть казачество в порошок. Ввести прямое губернское правление, отменить все привилегии. Но холодный рассудок взял верх. Если сейчас ударить наотмашь, без политической хитрости, эта дикая сила воспрянет.

А там, глядишь, заполыхает не только Малороссия. Подключится Донское казачество, где до сих пор тлеют угли бунта Кондратия Булавина. Если остатки Запорожской Сечи объединятся с беглыми некрасовцами под крылом турецкого султана — я получу на южных рубежах такой фронт, который прорвет любую оборону. Зачем мне этот пожар? Пусть найдутся те из старшин, кто ради дворянских гербов и спокойной старости сам наденет ярмо на шею своих же собратьев.

Апостол поравнялся со мной, судорожно вдыхая холодный, чистый воздух крепостного коридора.

— Что будет с нами… с посполитыми да простой голотой казацкой? — спросил меня полковник, заглядывая в лицо. Голос его уже не дрожал, в нем звучала деловая хватка политика, который принял условия сдачи. — Многие на левом берегу боятся того, что закрепощать станете.

Я усмехнулся про себя. Да, слухи об этом ползли от Нежина до Полтавы. Больше всего казачество — та самая нищая «сирома» — боялось ревизий. Боялось, что я вычеркну их из казацких реестров, начну поголовно верстать в рекруты на пожизненную службу, а тех, кто послабее, объявлю крепостными тягловыми крестьянами и раздам русским помещикам на манер рязанских или тверских мужиков.

— Это будет зависеть от того, Данила, как быстро ты наведешь порядок, — бросил я через плечо, поднимаясь по каменным ступеням на свет. — Успокоишь край — оставлю им их слободы и хутора. Не сможешь — пойдут под кнут и в рекруты. Выбор за тобой.

Я остановился у самого выхода во двор. Холодный ветер ударил в лицо, принося запахи дыма, свежего хлеба и конского навоза — запахи живого города, так разительно отличавшиеся от смрада мертвецкой.

— Я думаю о том, Данила, чтобы крепостничество в Империи вовсе упразднить, — бросил я, не оборачиваясь, но точно зная, какой эффект произведут эти слова.

Сзади повисла мертвая тишина. Я буквально слышал, как в голове старого полковника со скрипом ломаются устои его мира. Для человека, чье колоссальное богатство зиждилось на тысячах зависимых крестьян и посполитых, это звучало как гром среди ясного неба.

— Так что плодить новых рабов здесь я не стану, — жестко припечатал я. — А если малороссийское казачество встанет на мою сторону, если ваши сабли будут рубить врагов за интересы Российской империи, то какое-то время вы будете оставаться сословием военным и сохраните особые привилегии. Но большего я дать вам не могу. И не дам. Торг окончен.

Я шагнул во двор, где меня уже ждали оседланный вороной жеребец и плотное кольцо конвоя из гвардейцев Почетного караула.

— Ваше величество, все то, чего вы желаете без сложностей может случится только когда вы победите, — когда я уже был верхом, чтобы проехать буквально с километр до своей резиденции, сказал Апостол.

— В этом не думай даже сомневаться, — бросил я ему.

Все, теперь пусть занимается делом Трубецкой. Думаю, что этот казак, Данила Апостол, достаточно умен и способен сохранять рациональное мышление, чтобы понять, за кем сила.

За Россией! Ну а не поймет, так империя не знает слез, она крушит тех, кто стоит на пути ее величия.

Вскоре я уже ехал верхом по улицам Киева, направляясь со стороны Печерска к Подолу. Город жил своей шумной, деловитой жизнью. Звонили колокола на Софии, скрипели тяжело груженые возы чумаков, стучали топоры на верфях, где закладывали новые речные галеры для южного похода.

Даже те, кто еще вчера считал себя «другим», кто втайне брезговал называться «московитом» или царским подданным, кто молился на непонятную, логически необоснованную казацкую вольницу (которая просто не может существовать в эпоху регулярных армий, как показывает история) — даже они вдруг расправили плечи. Радость заразительна. Осознание того, что теперь всё северо-восточное Черноморское побережье стало русским, пьянило.

Это вдохновляло и самих казаков. О, сколько легенд и баек ходило на этих землях про то, как донские и запорожские казаки сидели в Азовском осадном сидении в прошлом веке! Как они горсткой воинов держали эту неприступную турецкую твердыню! Сколько крови попил османский гарнизон Азова всем вокруг, когда турки вернули его себе. Ведь крымские татары регулярно опирались на эту крепость как на перевалочную базу в своих грабительских набегах на Русь.

Теперь этого рассадника откровенного бандитизма и работорговли больше не существовало. Имперский флаг реял над Азовом.

А значит, можно было всерьез задуматься об экономике. О том, чтобы начать массово раздавать и приобретать здесь, на бывшем Диком Поле, новые земли. Многие уже прознали, что в этих южных краях можно не только соль добывать — здесь земля такая, черная как смоль, жирная, что палку в нее сунь, и она на следующий день корнями обрастет.

Конечно, мало кто пока заботился о том, что эти байки про «палку» — серьезное преувеличение. Чтобы по-настоящему поднять вековую, спрессованную веками целину Дикого Поля, обычная крестьянская соха не годится — сломается вмиг. Тут нужно запрягать в тяжелый сабан-плуг даже не двух коней, а как минимум двух, а то и четырех могучих волов. Но это были уже технические мелочи. С этим мы как-нибудь справимся. Русскому мужику только дай волю и землю — он горы свернет.

Впрочем, время для праздников закончилось быстро. Для тех, кому нельзя терять головы и всегда работать, праздник — это не повод бездействовать.

Резко, нарочито громко стуча по половицам своей массивной тростью, широкими шагами, я ступал по своей резиденции. Война шла полным ходом вот-вот и случится первое важнейшее сражение, наш экзамен на зрелость.

Но война — это не повод для того, чтобы останавливаться в своем развитии. Это возможности, чтобы шагнуть вперед, родить Колосса. И не на глиняных ногах, а стальных, что куются на уральских и не только заводах. Чтобы сила в руках этого Колосса была таковой, когда любой враг будет неизменно сокрушен. А взор его вселял страх и друзьям и врагам. Правда у Колосса друзей не может быть, но временные попутчики.

— Порадовались, и будет с вас, — сухо начал я, открывая первое заседание Военного совета в своей киевской ставке. — За работу, господа. Нас ждут великие дела.

От автора:

Спасибо, что читаете мою книгу. Следующий том тут: https://author.today/work/618994