Киев.

Июнь 1726 года.

Смоленск — дотационный регион, Киев, считай, что тоже. Я почти уверен, что найдутся и другие губернии, которые почти что и не платят налоги, но при это назвать их убыточными язык не поворачивается. Как Киев.

Я вообще поражался этой укоренившейся, дикой традиции, когда ряд богатейших регионов просто не платил центру ни копейки. Местные элиты прикрывались удобной ширмой: мол, все собранные средства до последней полушки идут на нужды самого Киева, на поддержание гарнизонов, на оборону рубежей и так далее, и тому подобное.

Польша уже и не угрожает Киеву, а эту тему продолжают использовать. Мол, не трогайте нас, вдруг война с Речью Посполитой, а мы тут уставшие. Хотя уже понятно, что вдруг война, и часть вот таких казачьих элит почти сразу переметнется на сторону врага. А часть поспешит это сделать после хотя бы одного русского поражения, даже и самого незначительного.

Боятся они… и я даже частью эти страхи понимаю. Кому это хочется закрепощения, рекрутчины, новые элиты из русских чиновников. Е Понятное дело, что это не по нраву имеющих власть в регионе. Они со своими барышами расставаться не желают. Впрочем, такая ситуация, как мне кажется, вне времен и пространств. Под другим соусом подается этот сепаратизм в ином времени, но мясо-то, как основной ингредиент, то же самое.

Но мне, как аудитору, на все это несколько иначе смотрится. Деньги должны поступать в казну — это кровь империи. И если кто-то эту кровь хочет пустить, то есть не додать пару литров — он неизменно враг. Точка!

Поскольку крепостного права в классическом русском понимании здесь не было, а подушная подать практически не собиралась (или собиралась в таких смехотворных объемах, что не окупала даже бумагу для ведомостей), то выходило, что и налогов с этого благодатного края Империя не имеет.

Но и это было не самым страшным. Даже для меня, человека, которого хлебом не корми, дай только деньги посчитать, заботила… Нет, откровенно бесила сущая юридическая шизофрения: на этой территории де-факто не действовали законы Российской Империи!

Люди здесь, даже в самом Киеве, в восемнадцатом веке, продолжали судиться и жить по нормам Статута Великого княжества Литовского от 1588 года! По законам, если уж откинуть политесы, враждебного нам государства! Суды опирались на польско-литовские сборники или на их бесчисленные, вывернутые наизнанку местные интерпретации. Вот уж где заиграла особыми красками поговорка: закон, как дышло, куда повернешь, туда и вышло.

Я вдруг отчетливо вспомнил из своей прошлой жизни: в той, истории, которую учил в школе, что эта вопиющая преступная халатность и правовой сепаратизм были окончательно упразднены лишь в 1840 году, при Николае I. Только тогда хождение Литовского статута было запрещено.

В моей истории это случится гораздо раньше.

Вот только рубить сплеча здесь нельзя. Ведь речь не только о регионе. О всей России нужно думать. У нас такая, ну или похожая ситуация почти что везде.

Мне нужно как минимум полтора года на то, чтобы без лишней горячки и суеты, вдумчиво и методично провести полную кодификацию. Собрать воедино все действующие разрозненные указы и законы Российской Империи, привести их к единому знаменателю, согласовать с духом нынешнего времени.

Они должны отвечать потребностям не только сегодняшнего, но и завтрашнего дня, а не слепо копировать заплесневевшее «вчера». Лишь создав четкий, понятный и единый для всей страны Свод Законов, я смогу требовать от каждого чиновника и каждого подданного железного юридического порядка.

К сожалению, процесс кодификации законов — это не тот фронт работ, где я могу просто рявкнуть, стукнуть кулаком по столу и кардинально всё ускорить. Правовая система не терпит суеты.

Да, у меня всё еще был мой личный секретариат — целый штат доверенных лиц. Пусть он и сильно поредел после недавней ротации кадров. Умных, хватких людей катастрофически не хватало, кадровый голод душил все сферы управления, от армии до дипломатии.

Поэтому тех, кто перерастал уровень простых помощников, я безжалостно выдергивал из своей свиты и бросал на самостоятельные государственные посты. Из тех, с кем я начинал эту работу, рядом не осталось почти никого. Тот же Петр Скорняков, показавший феноменальную въедливость, занял должность, которая казалась бы немыслимой для него еще пару лет назад — он стал товарищем (заместителем) министра экономики и финансов.

Теперь со мной работали новые люди. Специально натасканные профессиональные писцы-стенографисты. Эти ребята были на вес золота — они умудрялись писать так же быстро, как я говорил, а порой и быстрее, интуитивно улавливая ход моих мыслей и с лету формируя правильные юридические формулировки. Это было колоссальным подспорьем.

Обычно это выглядело так: я мерял шагами кабинет в Лавре, заложив руки за спину, и диктовал им один-два новых закона или указа. Скрип гусиных перьев по плотной бумаге стоял непрерывный. Шариковую ручку, которая была у меня, у меня же и оставалась. Это пока штучный предмет. Да и пусть вначале перьями наловчатся делать все то, что требуется от моего секретариата, а уже потом получат в подарок чудесный инструмент для письма.

Так что я работал. Делал это, как правило, частью после завтрака и Но это была лишь половина дела. Настоящая работа начиналась ночью.

Я отпускал секретарей, брал свежие, еще пахнущие чернилами листы, пододвигал к себе канделябр и начинал править текст самостоятельно. Я вычитывал каждое слово, вычеркивал лишнее, дополнял суть. А главное — я включал внутренний цинизм и пытался найти пути обхода своего же закона.

Я смотрел на указ, любой другой нормативный акт, глазами вороватого чиновника или ушлого купца и искал лазейки: как бы я мог обойти этот закон в ущерб державе, чтобы набить собственный карман? Найдя такую брешь, я тут же её перекрывал жесткой формулировкой.

Мне не хватает для такой работы еще как минимум двух людей. Очень умеет по-хитрому и с таких сторон, о которых и я не догадываюсь, к законам подходить Петр Скорняков. Ну и Остерман — от так же хитрец, какие редко рождаются даже в нашем, сплошь лживом, мире.

Ничего эти двое, как и Голицын, еще некоторые чинуши, приедут скоро сюда, в Киев. Как раз должно все в большей степени улечься, успокоится. Вот и станет этот город на некоторое время столицей Российской империи.

Ну а пока я проверял свою степень сообразительности, фантазии, находчивости. Придумывал порой такие обходные пути, как обмануть закон, что диву сам себе давал.

Это была тяжелая, изматывающая, рутинная работа. Но сказать, что она была мне неинтересна, я бы не посмел. Я не просто писал строчки на бумаге — я кирпич за кирпичом заливал правовой фундамент, на котором будет стоять моя Империя.

Так что, по всему выходило трезво и неутешительно: раньше начала 1728 года ожидать, что Россия получит полноценный, усовершенствованный под нынешние суровые реалии Свод Законов, не приходится. А если говорить о глубокой кодификации и разделении всей гигантской законодательной базы на профильные кодексы — уголовный, гражданский, коммерческий — то это каторжная работа для целой армии канцеляристов.

И займет она, по моим прикидкам, никак не меньше пяти лет. Да и то при условии, что во главе этой команды встанет не просто грамотный крючкотвор, а человек с талантом истинного юриста-архитектора. И что у него в команде будут юристы. А таковых в России нынче раз-два и обчелся. А если задуматься, если эти самые «раз-два»? На вскидку никого не могу назвать именно что юристом.

Через три дня затворничества в Лавре я, как говорится, вышел в свет — решил лично проехаться по городу и осмотреть свои новые владения.

Разумеется, поехал я не верхом и не в открытом экипаже. Поговорка: «береженного Бог бережет» весьма актуальна. Сколько раз меня всего-то в течении одного года пробовали убить? То-то. Зачем ненужный риск?

Для этих целей из Петербурга была доставлена специальная, тяжело бронированная карета. С виду — обычный, хотя и массивный императорский выезд. Но между двумя толстыми слоями мореного дуба в стенках таился секрет: проложенные внахлест медные и стальные пластины, туго переложенные слоями прессованной ткани и войлока. Мои мастера на полигоне лично проверяли эту конструкцию. Обычная свинцовая пуля оставляла в ней лишь вмятину, и даже новый конусный боеприпас мог пробить этот сэндвич только с очень близкого, почти с пистолетного расстояния. И то для этого у пули должен быть стальной наконечник. Свинец не пробивает.

Так что я разъезжал по мощеным улицам Киева, удобно откинувшись на бархатные подушки, пребывая в абсолютной уверенности, что моей жизни в этом городе больше ничто не угрожает.

А город, между тем, кипел. Вскрытый мной гнойник брызнул во все стороны. Арест высшей казацкой старшины не прошел даром — улицы бурлили от недовольства. И главным очагом этого мятежного пожара, как и следовало ожидать, стала Киево-Могилянская академия.

Студенты… ну или как тут порой называли «студиозусы» — они и стали главной движущей силой сопротивления. Ну и раз сама сила так себе, то и эффективность движения не сказать, что была. Вместе с тем, преподаватели были «оставлены дома», а вот студентов…

Когда моя карета в сопровождении конвоя выехала на Подол, дорогу нам преградила плотная, агрессивно настроенная толпа. В первых рядах стояли студенты — молодые, горячие лица, раскрасневшиеся от гнева. Они размахивали какими-то свитками, выкрикивая проклятия на латыни и русском, требуя соблюдения древних вольностей, Магдебургского права и Литовского статута.

К школярам щедро примешались сочувствующие им казаки, потрясая саблями и бунчуками. В воздух полетели комья грязи, а затем и увесистые булыжники, которые с глухим, тяжелым стуком забарабанили по бронированным бортам моей кареты, не причиняя ей, впрочем, никакого вреда.

— Ни хрена себе! — сказал я, усмехаясь. — Как они на вот такое-то решились?

— Не могу знать, ваше императорское величество, — сказал мне мой секретарь Макаров.

Нет, страха не было. Я даже не шелохнулся, чтобы выскочить, или даже отдать истеричный приказ на жесткое усмирение толпы… Смотрел на это буйство через толстое, армированное стекло с холодным, исследовательским интересом.

Вот она — вольница. А еще… ну не поверю я в то, что только лишь арест двух казацких старшин привело вот к такому бессмысленному и беспощадному бунту. На что расчет? Что прольется много крови, а от меня такое ожидать вполне логично, и что потом восстанут казацкие полковники, запорожцы и даже мещане? Умно…

— Записку пиши Крикунову, чтобы искал след, кто это проплатил, — потребовал я.

— Сейчас, ваше императорское величество? — удивился Макаров.

— Да! А что? Что-то не так? Или происходит непоправимое? — спрашивал я, когда очередной камень прилетел по карете.

— Нет… прошу простить мое малодушие. Все так, нынче же напишу, — повинился он.

Я не волновался. Были мы к этому готовы. Правда службе Крикунова нужно будет указать, что допущена ошибка. Я не могу быть приманкой. Уверен, что представитель Тайной канцелярии и не собирался МЕНЯ использовать. Но выглядит именно так.

А что до подавления, так оно началось мгновенно. Я увидел, как в дело вступила машина, запущенная Крикуновым и Трубецким. Никаких уговоров. Никаких попыток зачитать манифесты. Из переулков, беря площадь в клещи, рысью вылетели свежие эскадроны тяжелых драгун.

Зазвучали резкие команды. Взвились в воздух и со свистом опустились на головы и спины бунтовщиков тяжелые, свинчаткой налитые нагайки. Драгуны врезались в толпу, как раскаленный нож в масло.

Они не стреляли — я приказал беречь патроны и по возможности не плодить мучеников, — но работали прикладами винтовок и плашмя рубили палашами. Во все стороны летели сбитые шапки, слышался хруст ломаемых костей и отчаянные вопли.

Студентов, еще секунду назад гордо кричавших о вольностях, конные жандармы безжалостно валили в грязь, топтали копытами, вязали арканами и волоком тащили к подогнанным телегам. Сопротивляющихся казаков сбивали с ног ударами кованых сапог, скручивая им руки за спину. Бунт, не успев толком начаться, захлебнулся в собственной крови и стонах.

И, глядя на то, как закованных в кандалы зачинщиков формируют в колонны для немедленной отправки на пересыльный пункт в Курске, я не испытывал ни малейших угрызений совести.

Да и какие угрызения совести могут быть у императора? Если это вовсе правитель-монарх, а не такой, что корону нацепил на голову по недоразумению. Империя не знает слез — она лишь упивается собственным величием! И без того оставаться империей невозможно.

Ничего страшного или преступного я не совершал. Это была чистая, хирургическая логика государства. В сущности, кто такие казаки? Это бойцы фронтира, стражи диких окраинных земель. Так вот пусть на окраине они и воюют!

Империя расширяется, границы отодвигаются всё дальше на юг. Если Малороссия перестает быть Диким Полем и становится самой что ни на есть внутренней, корневой частью Российской Империи, то зачем мне здесь это вооруженное вольнодумство? Вооруженная толпа в центре государства — это не защитники, это раковая опухоль сепаратизма. И я вырежу её без наркоза.

А школяры? Так разве же на Урале и в Сибири не нужны люди, которые хоть читать-писать умеют, а то и способности к разным наукам.

— Едем в Лавру. Помолюсь за умы бесовских… — сказал я.

Вот такой нарратив сразу же родился и будет распространяться. Те, кто участвовал в попытке бунта — это бесовские. И церковь их не просто осудит, а отлучит. Пусть и на время, пока они, каждый из взятых за бунтарство, не отработает на благо государства.

— Пусть Данилыч порадуется такому приобретению, — усмехался я между диктовками письма Меншикову.

Только за один день были взяты полторы тысячи бунтарей. И всех их, тут же, вывели под конвоем из города. Чтобы попыток отбить не случилось. Да и когда все быстро происходит, когда скорость принятия решений не соответствует нынешней умеренности, можно быть на шаг, а то и на десять шагов, впереди своих врагов.

Киев еще некоторое время пребывал в шоковом замешательстве. За эти четыре дня обыватели не узнавали своего губернатора. Сколько прошений было направлено именно ему, так как меня-то считали ну чистой воды извергом! Но оказалось, что я помиловал всех несовершеннолетних.

Вот такой шаг сделал, милостивый. Но с условием… Отслужить они будут обязаны. И по окончанию учебного заведения, Могилевлянской Академии, а частью бунташные подростки были из братских киевских школ, они обязаны прибыть в Петербург и попробовать поступить в университет, получить назначение на службу.

Ну а Иван Юрьевич Трубецкой, еще недавно мягкотелый и осторожный, вдруг преобразился в жестокого и решительного диктатора. Он почувствовал, осознал всем своим существом, что Центральная власть не просто не бросила его на произвол судьбы, но прислала ему колоссальную силовую поддержку.

Теперь у него был только один путь. Либо он проявит все свои бойцовские качества, выжжет крамолу и навсегда закрепится на своем месте в лучах императорской милости, либо провалит работу. А если провалит — разделит незавидную судьбу другого губернатора, сибирского князя Гагарина. И висеть Ивану Юрьевичу в петле, которая будет очень плотно и надежно затянута на его княжеской шее.

Страх — великолепный мотиватор. И сейчас этот страх наводил в Киеве идеальный, железный порядок.

Мне доводилось слышать, будто в южном Киеве люди часто улыбаются, в отличие, например, от той же самой купеческой, патриархальной и всё ещё ретроградной Москвы, где народ привык ходить хмурым, исподлобья глядя на мир. Однако сейчас, уже по истичении недели со времени попытки бунта, на киевских улицах особой приветливости я не увидел ни у кого. Лица мещан были серыми, взгляды — настороженными и испуганными. Вполне возможно, это было напрямую связано с тем, что я приехал и навел здесь свой, имперский порядок железной рукой.

Глядя на эти угрюмые толпы из окна кареты, я размышлял о том, что было бы весьма неплохо провести здесь определенного рода демографическую ротацию. Малороссия слишком засиделась в своих иллюзиях.

Стоило бы многих местных бузотёров, даже и пусть потенциальных, кто просто не успел принять участие в недавнишних событиях, переселить. Частично — в Крым, частично — размазать по Черноморскому побережью. Переселять нужно небольшими, контролируемыми партиями, чтобы этот укоренившийся дух местечкового вольнодумства был выветрен и раздроблен.

А часть самых упрямых я бы и вовсе отправил на Дон. Туда, где в будущем я планирую заложить новый, великий город — Ростов. Тот самый Ростов-на-Дону, который еще даже не основан, но который при нынешних темпах развития России должен неизбежно возникнуть. Он понадобится мне как воздух, когда начнется серьезное торговое и военное судоходство по Дону и Волге. Особенно, если мы потянем тот грандиозный проект, о котором я всё чаще думал ночами: Волго-Донской канал.

А еще через два дня вся эта тяжелая, подвешенная обстановка в Киеве, с витающим в воздухе страхом и недоверием, была разрушена в одночасье. Ничто так не объединяет империю и не стирает внутренние распри, как большая, громогласная Победа.

— Азов наш! Азов пал! — кричали на площадях и перекрестках специальные горлопаны.

Этих людей десятками рассылал по городу хитроумный Крикунов. Это была примитивная, но безотказная пропаганда. Необходимо было искусственно разжечь огонь всеобщего ликования, заставить толпу почувствовать сопричастность к триумфу русского оружия. И это сработало блестяще. Оказывается, что малороссу нравится быть причастным к великим свершениям. Может и построим совместное государство, русское?