Керчь.

5 мая 1726 года.

Отряд продвигался с пугающей скоростью, прижимаясь к глинобитным, реже к каменным, стенам. Если где-то впереди заливалась хриплым лаем бродячая собака, в темноту неслышно скользил один из передовых дозорных. Раздавался короткий влажный хруст, слабое скуление, и тишина возвращалась.

Такое же было и с людьми, становящимися случайными свидетелями русского триумфа, или позорного поражения, трагедии, или же проявления недосягаемого профессионализма солдат Петра. Пока что еще и не понять что это именно такое. Хотя начало положено, как и уложены, частью скинуты в море, те, кто был призван не спать в порту и бдить.

Оставались еще такие же, «бдящие турки», на стенах города, у ворот Керчи, если которые не открыть, то операция, блестяще начатая, трагически закончится.

Город спал. Перегруженный, по всей видимости и не только войсками, но и немалым числом крымских татар, приспособившихся жить в кибитках на и без того узких дорогах Керчи, удивительно, как тут еще не начались массовые эпидемии, как минимум двух зараз, нередко бытующих в таких условиях: черной оспы и чумы. Но если уж что…

Это не гуманно, не человечно, но есть и такое решение, что если вот так не удастся взять город, то последуют и другие действия. Но Керчь должна пасть, иначе эту войну не выиграть. Вот такие расклады ставились перед героями России, идущими через многие завалы, застройки и нагромождения на дорогах Керчи к воротам.

Корней Чеботарь остановился у единственного здания Керчи, готового поспорить в вопросе высоты зданий с минаретами. Тут будет выстроена, на случай, если не удастся открыть ворота крепости и удержать их какое-то время, оборона.

Как раз дом градоначальника, как и другие богатые дома рядом с ним, строились, словно бы крепости, почти что усадьбами. И этот район, если его плотно взять, не даст никому пройти в порт. И вот тогда и получится, что останется шанс, чтобы помогли отряду, прислали подкрепление. Город брать вот так было бы долго и натужно, но и врагу сладости ситуация не прибавит.

Разбившись на шесть небольших отрядов, сотня Чеботаря, его лучшие, проверенные, ну и земляки, не без этого, зачищали дома рядом, при входе со стороны города в порт. Это было жестоко, но война, особенно тайная, не подразумевает жалости и сомнений. Правило бесчеловечное — но оно на всех — никого за своей спиной не оставлять в живых.

Так что кровь пролилась, порой и та, за которую всю оставшуюся жизнь русским бойцам Богу молится, с совестью своей вести диалоги. Но прямо сейчас — никаких сомнений.

В авангарде двух сотен, направленных к крепостным воротам шел Ерофей Кошка. Сам командующий операцией Корней Чеботарь ловил себя на мысли, что если бы государь прежде его, Корнея, познакомился с Ерофеем, то еще не понять было кто кем командовал бы. Уж больно у Ерофея все справно получалось: и языки учить, и подлому тайному бою обучаться, командовать и принимать решения…

Этот невысокий, жилистый человек, способный передвигаться с грацией дикой рыси, не раз спасал отряд во время тренировок, мелких операциях, на которых отряд натаскивали, делая из него силу, которой, казалось, все можно поручить. Это именно отряд Ерофея смог не только передать оружие сербам, четырем отрядам народных сербских мстителей и одному отряду — скорее все же бандитскому — из греков.

А такая операция была очень сложной в исполнении. Ведь даже русские бойцы оставались в таких отрядах в качестве инструкторов. И скоро, да уже как сербские земли, а вместе с ними и другие, должны заполыхать огнем.

А сейчас Кошка первым оказался у внутреннего периметра стен, окружавших надвратную башню. Ерофей достал из-за пазухи моток тонкого, просмоленного линя с обмотанным тряпицами стальным крюком-кошкой. Короткий взмах, тихий шелест — и крюк намертво впился в деревянный парапет стены.

Ерофей подтянулся, перебирая руками так быстро, словно гравитации для него не существовало. За ним, как муравьи по невидимой тропе, устремились еще пятеро бойцов.

Наверху, кутаясь в теплый, с подкладкой из шерстяной ткани, плащ дремал караульный.

«Правильно! На кой ляд службу правую нести, коли уж ворота закрыты!» — мысленно отчитал Кошка вражеского солдата.

Вот впилось в него, как пиявка, понятие порядка и дисциплины, правильности несения службы, не вырвать без мяса такое странное, для казака, стремление. Даже когда у врага видит разгильдяйство и непорядок, нервничать начинает. И как только могут совместно существовать и дух авантюризма «особых», не всегда просчитанных до мелочей, операций, и вот такое — стремление к полному, уставному, порядку. По истине, пути Господни неисповедимы.

Ерофей, тренируясь особо подтягивать и лазать по канату, да хоть бы и по стене, лихо забрался. И, когда он уже вынырнул из-за зубца стены, движение начали и другие бойцы его отряда.

Кошка вынырнул прямо перед нерадивым турком. И не одним… их тут, оказывается двое. Второй и вовсе в наглую спал, скрутившись в комок, у края стены. Турок, стоящий и подремывавший, но все же ставший, как его товарищ, инстинктивно дернулся, открывая рот для крика, но длинный узкий стилет Кошки уже вошел ему точно под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга. Тело обмякло.

— Хр-р! — храпом «ответил» спящий.

Спокойно, хладнокровно, Кошка приноровился, приставил нож к груди все еще спящего турка и резко, но почти бесшумно, ударил ладонью по рукояти. Лезвие, встретив сперва сильно сопротивление, скоро, словно бы «провалилось», разрезая сердце врага.

Пока всё шло неплохо. Можно было бы сказать, что и по нотам, расписанным императором, другими людьми, кто принимал участие в разработке операции. Но на войне любая, даже самая гениальная партитура имеет свойство рваться. А порой, если один скрипеть, в огромном оркестре, но начнет фальшивить, то вся музыка станет фальшью.

Второй дозор-караул, который должен был находиться на другом конце стены, оказался не там, где ему предписывал устав. Очевидно, мучимый жаждой или естественной нуждой, он спускался по каменной лестнице и нос к носу столкнулся со Степаном по прозвищу «Гвоздь» — бывшим уральским казаком, а ныне одним из лучших диверсантов Чеботаря.

Степан был мастером ножевого боя, но турок, здоровенный, обветренный янычар, среагировал звериным чутьем. Он не стал выхватывать саблю, а просто с размаху ударил Степана кованым сапогом в грудь, отбрасывая его вниз по ступеням, и во всю мощь своих легких закричал.

Этот крик разорвал ночную тишину Керчи, словно пушечный выстрел. И хотя Степан, кувыркнувшись через спину, мгновенно метнул нож, точно поразив турка в горло, дело было сделано. Тревога взметнулась над крепостью. Где-то в глубине казарм истошно запел боевой рожок, ему тут же ответил другой.

— Пошли, пошли, пошли! — рявкнул Кошка, отбрасывая в сторону всякую скрытность. Теперь всё решали только грубая сила, скорость и свинец.

И это еще огромный успех и явно же проявление профессионализма, что до сих пор, отряды тихо работали, решая свои задачи. И почти все уже решены и зачищен элитный квартал у порта, вырезаны те рабовладельцы, что, как оказалось, имели загоны, а там… Люди, православные, по большей части.

Русский передовой отряд Кошки не знал об успехах командира, Чеботаря, у него время рванула в такой скач, что крайне трудно угнаться. Но нужно… хоть на минуту, на полминуты, однако, опережать врага. В это теперь только залог успеха операции, сохранения жизней боевых братьев.

Лавиной выплеснулся из узких улочек на широкую площадь перед воротами люд. Не всегда военный. И зеваки откровенные, любопытствующие, кто не спал, решили узнать, что происходит. Здесь не было места хитроумным маневрам. Задачей было захватить надвратные механизмы и поднять тяжелую дубовую решетку, а затем открыть створки.

И насколько помогали, или вредили планам многие люди, вышедшие посмотреть что за крики такие… Тут, у ворот скопилось немало, даже излишне много, телег, людей, товаров и пожитков. Опять же сработала безалаберность, ну и в какой-то степени, алчность и жадность, турок.

Стража не пропускала в город за просто так. Требовала мзду за проходы. И те, кто прибывал в крепость под вечер, часто тут, рядом с воротами и оставались спать. Пока не придет начальник стражи, пока он сам лично, ибо нет доверия, не возьмет со всех мзду, никого не пропустят. Ну кроме как важных людей, связываться с которыми не в интересах страже.

— Гранаты, — приказал Кошка.

Отряд занял надвратную часть стены. В низ пока не спускался. Да и есть ли смысл, когда там становится все больше людей.

В дверях караульного помещения, у самих ворот, показались первые полуодетые османы с факелами и мушкетами.

— Поджигай! — скомандовал Ерофей.

Скоро раздались взрывы гранат, окончательно похоронивших не только тех людей, которые создавали толпу внизу ворот, но и городскую предрассветную тишину.

— Сигнал! — скомандовал Кошка, когда, сразу же после гранат, его бойцы стали добивать из пистолетов и штуцеров оставшихся в живых врагов, да и обывателей, которые тут по злому року оказались, но оставлять в живых которых опасно.

Вверх одна за одной устремились зажженные стрелы. Там, укрытые холмами, кустами и редкими деревьями, уже на изготовке были русские драгуны и не только они.

Слитный залп штуцеров, наконец-то пущенных в ход, снес остававшихся внизу людей, как ураган сухие листья. Кровь брызнула на беленые стены.

— К механизму! — орал Кошка, лично разрубая лицо какому-то янычару тяжелым палашом. — Игнат, крути вал!

По стене с двух сторон уже бежали сюда, к воротам, защитники. Русские бойцы стали в две линии на узкой стене, изготовились к стрельбе.

— Ба-бах! — первый залп снес бегущих янычар. Вторые повременили с героической смертью, остановились, стали прятаться за пушки, за…

Одну из пушек враги стали разворачивать.

— Бах! Бах! — отработали меткие стрелки, следящие за наиболее резвыми и бойкими врагами.

Между тем, главное — это открыть ворота. Уже сейчас должны набирать скорость русские драгуны, спешат сюда. И если не будет прохода, если надвратные пушки не ударят, а ворота останутся открытыми, то считай, что город взят. Ну а не получится… ставки еще выросли и теперь может случится вовсе катастрофа. И насколько она вероятна зависело от одного человека.

Игнат — человек-гора, бывший кузнец из-под Тулы, чьи руки напоминали узловатые стволы вековых дубов, — бросился к огромному деревянному колесу подъемного механизма. Рядом с ним встали еще трое. Они навалились на рукояти, мышцы вздулись под суконными рубахами. Заскрежетали несмазанные шестерни, толстые цепи натянулись, как струны, и тяжелая кованая решетка, отделяющая город от внешнего мира, медленно, с неохотным стоном поползла вверх.

Но гарнизон уже проснулся окончательно. Со всех сторон на площадь перед воротами выбегали десятки, сотни турецких солдат. Завязалась страшная, беспощадная рукопашная мясорубка. Двести русских бойцов выстроили полукруг перед воротами, ощетинившись сталью и огнем, защищая тех, кто крутил ворот. Частью успели забаррикадироваться, что помогало концентрировать малые силы, не критично уступая врагу.

С надвратной части стены то и дело раздавались выстрелы. Штуцерники, русские меткие стрелки, делали свое дело. Они истребляли офицеров, тех, кто мог организовать толпу турок и татар, бывшую внизу.

Степан «Гвоздь», тяжело припадая на ушибленную грудь, орудовал двумя короткими тесаками. Он танцевал в этой толпе, подрезая сухожилия, вспарывая животы, уворачиваясь от неуклюжих ударов тяжелых сабель. Но врагов было слишком много.

Длинная алебарда ударила его в бок, пробив легкое. Степан захрипел, выплевывая розовую пену, но не упал. Схватившись окровавленными руками за древко алебарды, он притянул к себе опешившего турка и вгрызся зубами ему в лицо, одновременно всаживая тесак ему под ребра. Так они и осели на брусчатку, сплетясь в смертельном объятии.

Огонь со стен усилился. Это, пусть издали, но понимая, что происходит, били янычары и другие пешцы врага. В ответ их истребляли русские надстенные заслоны из людей. Но турки не считались с потерями, они понимали, что теряют город. Жесткая воля русского воина Степана, уже раненного, но исполняющего свой долг, ломала хребет турецкой крепости, делая из нее русскую.

Пули щелкали по камням, высекая искры. Двое бойцов, помогавших Игнату крутить колесо, упали замертво один за другим — одному снесло полчерепа, второму пуля пробила шею.

Решетка поднялась лишь наполовину. Если бросить колесо сейчас — стопор не выдержит, и многотонная конструкция рухнет вниз, похоронив под собой все надежды на успех.

— Держи, Игнат! Ради Христа, держи! — крикнул Кошка, стреляя с двух рук из пистолетов в напирающую толпу.

Игнат зарычал — страшно, низко, по-звериному. Он в одиночку удерживал гигантское колесо, навалившись на него всем своим колоссальным весом. Жилы на его шее вздулись толщиной с палец, лицо стало багровым.

К механизму прорвался высокий турецкий офицер в кольчуге. Он занес саблю для удара. Игнат не мог отпустить колесо, не мог защититься. Удар пришелся ему прямо в плечо, разрубив ключицу. Кузнец даже не вскрикнул, лишь утробно хрюкнул, но рук не разжал. В ту же секунду подоспевший Ерофей Кошка всадил турку стилет в глазницу, но было поздно — следом прорвались еще двое османов.

Они кололи гиганта копьями, словно заправленные пикадоры на корриде. Одно копье вошло Игнату в бедро, другое пробило бок. Кровь хлестала из него ручьями, заливая деревянный вал. Но этот русский исполин, казалось, был выкован из того же чугуна, что и цепи подъемника. Он не падал. Когда его ноги окончательно подогнулись, Игнат просто всунул свое широкое тело, свои кости и плоть, между толстыми спицами колеса и каменной станиной. Раздался тошнотворный хруст ломающихся ребер.

Механизм, готовый сорваться и опустить решетку, намертво заклинило телом мертвого героя. Решетка осталась висеть. Путь был открыт.

Но защитников ворот оставалось всё меньше. Триста спартанцев Петра Великого таяли в этом котле. Кошка тяжело дышал, его лицо было залито чужой кровью. Он понимал, что они продержатся еще от силы пять минут. Силы были на исходе, руки отваливались от усталости.

Там, на стене, уже началась кровавая баня. Защитники завалили своими телами русские заслоны, но смогли войти в ближний бой. И это была схватка двух сил, лучших, может и в мире, воинов. Янычары — точно не подарок для русского воина. Но и православные бойцы нынче стали зубодробительным противником для янычар, даже в ближнем бою.

Османы, почувствовав скорую победу, взвыли и удвоили натиск, готовясь смять жалкую горстку неверных.

И вдруг сквозь лязг стали, пороховой грохот и крики умирающих пробился новый звук. Сначала это была лишь едва уловимая дрожь брусчатки. Затем она переросла в низкий, нарастающий гул, от которого мелкие камушки начали подпрыгивать на земле.

Из степи, из кромешной ночной тьмы, в распахнутые настежь и заблокированные телом Игната ворота ударил сплошной, ревущий поток.

— Ура-а-а-а! — этот многоголосый, яростный русский рев, казалось, разорвал сами небеса.

Первыми на площадь ворвались тяжелые драгуны. Огромные, вспененные кони с налитыми кровью глазами сминали турецкие ряды грудью, топтали пехоту коваными копытами. Всадники в зеленых кафтанах, не тратя времени на перезарядку карабинов, рубили направо и налево тяжелыми палашами, рассекая врагов от ключицы до пояса. Их удар был страшен своей неотвратимостью — кинетическая энергия сотен скачущих лошадей, втиснутая в узкое горлышко ворот, просто расплескала передовые ряды янычар по стенам площади.

А следом за драгунами, с пронзительным гортанным визгом, от которого у турок стыла кровь в жилах, в город ворвалась калмыцкая легкая конница. Степняки, союзники русского царя, стреляли из луков на полном скаку, не целясь, но ни одна стрела не летела мимо. В ближнем бою они пустили в ход кривые сабли и арканы, безжалостно добивая тех, кто пытался спастись бегством или укрыться в переулках.

Кавалерия хлынула на улицы Керчи, растекаясь смертоносными потоками, отрезая гарнизону пути к отступлению. То, что еще минуту назад было организованной обороной турок, мгновенно превратилось в паническое бегство и бойню.

Ерофей Кошка опустил окровавленный клинок. Его руки дрожали — не от страха, а от чудовищного перенапряжения. Он тяжело оперся о каменную стену надвратной башни, глядя на то, как мимо него с грохотом и свистом проносится русская кавалерия, несущая смерть врагам империи.

Вокруг него лежали тела его товарищей. Из двух сотен бойцов особого отряда на ногах осталась едва ли половина. Чуть лучше дела с потерями были у Чеботаря, хотя и он потерял более трех десятков из той сотни, что взял с собой на зачистку порта и прилегающего к нему района города.

Кошка подошел к механизму ворот, где в луже собственной крови, намертво заклинив колесо своим телом, застыл Игнат. Лицо гиганта было спокойным, почти умиротворенным. Чуть поодаль, вцепившись зубами в мертвого врага, лежал Степан «Гвоздь». Они выполнили приказ. Они не отступили ни на шаг.

Керчь пала. Ключ к Черному и Азовскому морям теперь находился в мозолистых, израненных руках русских солдат. Но глядя на убитых друзей, Корней Чеботарь не чувствовал радости победы. Он чувствовал лишь тяжесть того долга, который им еще предстояло оплатить до конца в этой долгой, беспощадной войне. Оплатить кровью, потому что другой цены за империю не существовало.

Империя не замечает слез. Империя знает только величие!