Керчь.

5 мая 1726 года.

Приближаясь к вражескому порту, корабли не замерли в гробовой тишине. Не было и картинного ожидания боя, и уж тем более никто не высовывал вороненые стволы штуцеров и многозарядных пистолетов из-за высоких бортов. Внешне все выглядело так же, как и час назад.

То, что не было не видным, оказывалось тяжелым. Сражение уже шло, но внутри тех мужчин, русских воинов, которые понимали, что их ждет. Не все вернутся, а может быть и так, что никто. Но все действовали и не показывали волнений и сомнений.

И только человек, точно знающий, куда смотреть, или же проницательный театральный режиссер смогли бы заметить, насколько разительно изменилось поведение этих людей. Они подобрались, словно хищники, готовые к смертельному прыжку.

Матросы и десантники всё так же переговаривались на палубах, изображая турецкий экипаж, но теперь это было совсем иначе. Рубленые, заученные до автоматизма фразы резко отличались от того живого, небрежного говора, которым они подбадривали друг друга еще недавно. Исчезли смех и грубоватые шутки. Даже свирепый корабельный боцман умолк и больше не угрожал нерадивым матросам засунуть тяжелый якорь в те физиологические места, которые природой явно не предназначались для хранения корабельного имущества.

В окуляре трубы вновь отчетливо мелькнули огоньки: три коротких и один затяжной сигнал. Это означало главное — всё идет строго по плану. На берегу нет ни малейших признаков того, что турецкое командование, стягивающее сейчас огромные силы в Керчь, засуетилось или прознало о готовящейся беспрецедентной русской диверсии.

Ночные минуты стали вязкими и тягучими, как густой кисель. Корней Чеботарь, командующий операцией в чине майора, поймав себя на этой мысли, вдруг ощутил приступ голода и подумал, что с огромным удовольствием прямо сейчас употребил бы тарелку этого полунапитка-полукаши. Киселя. Но идти в штыковой бой с набитым желудком означало грубо попрать ту саму воинскую науку выживания, которую лично вбивал в них Петр Алексеевич.

Да и не только он. Самое главное, что сделал государь при создании этого отряда, — он маниакально искал по всей стране уникальных бойцов. Людей, виртуозно владевших различными школами и ухватками рукопашного боя. Император собирал этот опыт по крупицам и сам лично показывал им приемы эффективного военно-прикладного боя, где главной целью было не красивое фехтование, а быстрое уничтожение противника.

— Пока нет сигнала ни от турок, ни от наших, — сказал капитан корабля, шхуны, унтер-лейтенант Дмитрий Яковлевич Лаптев.

Молодое, двадцатипятилетнее дарование, был перспективным, как и многие морские офицеры, которых взяли в резерв кадров для создания Черноморского флота. Ну в случае, если… или когда, появятся русские корабли в Черном море. Чтобы как можно быстрее формировать команды.

Но Лаптеву повезло. Или чего-то Корней не знает. Этого капитана утвердил на операцию сам государь.

— Турка безалаберный… — подтвердил Корней.

По строгим турецким правилам подхода судов, с берега Керчи прямо сейчас должен был прозвучать холостой залп береговых орудий, требующий от прибывших кораблей идентификации. Должен был. Но его не последовало.

Если и был на свете народ, который относился к своей караульной и воинской службе еще более разгильдяйски, чем русские допетровских времен, — то это были турки.

Правда, сами русские после всех безжалостных реформ Петра Алексеевича всё больше становились похожи на жестко дисциплинированную европейскую армию. Но при этом, к счастью, они до конца так и не растеряли тот исконный, непредсказуемый русский дух, железную волю и природную смекалку, которая веками выручала Россию в бесконечных войнах с внешним и внутренним врагом.

Корабли подходили к причалу практически в полной тишине, словно темные призраки, скользящие по черной воде. Понадобилось еще какое-то время, чтобы в густом ночном мраке аккуратно нащупать подходящее место для швартовки.

Когда со шлюпа наконец полетели тяжелые влажные канаты, с глухим стуком ударившись о деревянные причальные тумбы, навстречу прибывшим нехотя выдвинулась небольшая делегация из портовой таможни и службы охраны.

Сонный, донельзя раздраженный турецкий офицер в наспех накинутом плаще, все же начал моросить дождь, пролаял что-то настолько нечленораздельное, что даже его родные земляки вряд ли смогли бы разобрать смысл приказа. Мало того, что как таковой классический турецкий язык еще не сложился, потому многие говорят с жуткими акцентами, а еще и употребляют непонятные местечковые слова. Так еще и сонный, похоже, что не трезвый и не обязательно от алкоголя… Такой себе офицер.

Вперед, тяжело ступая по доскам причала, вышел таможенник. Сперва он явно собирался передать эту «привилегию» офицеру, но тот явно желал быстрее отправится в дежурную комнату для спокойного сна. Но и таможенник, этот полноватый, невысокого роста человек, всем своим видом демонстрировал крайнюю степень отвращения к необходимости нести службу глубокой ночью.

Да и в целом последние месяцы не приносили этому турецкому чиновнику ничего, кроме расстройств. Его левые доходы катастрофически упали. И дело было даже не в том, что торговые суда перестали заходить в Керчь — хотя и это играло свою роль.

Просто после того, как основную часть Крымского полуострова заняли русские войска, официальная морская торговля здесь практически сошла на нет. А гоняться по всему побережью за многочисленными ушлыми контрабандистами, которые еще недавно вполне легально занимались коммерцией, турки посчитали делом хлопотным и совершенно ненужным. Зачем распылять и без того скудные силы?

Продлись такая плачевная ситуация еще пару месяцев, и таможенник, того и гляди, даже скинул бы немного в весе. В том самом драгоценном, выпестованном сытой жизнью весе, который его самого нисколько не смущал, а, напротив, служил мерилом статуса.

— Бумаги, — хрипло и лениво потребовал чиновник, протягивая пухлую руку.

Капитан корабля без лишней суеты предоставил ему требуемые документы. Подделать их для петербургских мастеров не составило ровным счетом никакого труда. Здесь, на южных рубежах, еще не знали никаких сложных водяных знаков, мудреных тиснений или трудновоспроизводимых печатей.

Да и, по правде говоря, сами предоставленные бумаги были практически подлинными. В Петербурге просто виртуозно, буква к букве, восстановили оригинальные документы захваченного шлюпа. Проблема была лишь в том, что старые бумаги настолько вымокли в морской воде, что предъявлять их было нельзя — все надписи безнадежно расплылись. Когда этот шлюп брали на абордаж, турецкий капитан в отчаянии выбросил судовой журнал и документы за борт, наивно полагая, что так они не достанутся врагу. Но он просчитался: среди русских десантников нашлись те, кто не раздумывая нырнул в ледяную воду за бесценными бумагами.

Таможенник поднес листы поближе к тусклому свету масляного фонаря.

— Ты грек? — подозрительно прищурившись, спросил он, сверля капитана узкими, заплывшими жиром глазками.

— По матери — да, только грек, — спокойно и с достоинством ответил Ахиллесиус Аристобул. — Но верую в Аллаха как в Бога единого, и в Мухаммеда, пророка Его. Мой отец принял меня в истинную веру.

Здесь и сейчас никакого грека Ахиллесиуса не существовало. Он безупречно, вжившись в шкуру до мельчайших жестов, отыгрывал лояльного империи Мухаммада аль-Фаради.

Таможенник еще немного посверлил тяжелым взглядом вышедших на палубу матросов, на секунду задержал подозрительное внимание на замершем в тени Корнее, но затем мысленно махнул рукой. В конце концов, не в его юрисдикции досматривать этих странных людей, с которых за такой немаленький корабль даже жалкого золотого в карман не стрясешь. Это грязное дело военных.

А вот военный офицер как раз в этот момент широко и откровенно зевнул, всем своим видом показывая, что плевать он хотел на проверки. Единственное, чего он сейчас страстно желал — это поскорее вернуться в теплую дежурку, добраться до мягких подушек и продолжить свой прерванный сон.

— Разгружаться будете сами, — брезгливо бросил таможенник, возвращая бумаги капитану. — Наши портовые грузчики и без того перегружены дневными работами. Ночью возиться никто не станет.

— Уважаемый, ну зачем же ты так суров? — мягко, с легкой укоризной в голосе запел «Мухаммад». — Разве же не устали мои моряки после такого перехода? Приведи сюда всех грузчиков, кто только есть в порту. Если хочешь, даже свою охрану можешь привести! Но мне нужно разгрузиться как можно быстрее. Ты же видел в бумагах, что часть этого груза предназначается для Азова? Я очень спешу туда. До нас дошли верные слухи, что русские собираются по Дону попробовать подойти к азовским стенам. Времени в обрез. Медлить нельзя.

Говоря это и отыгрывая свою роль с безупречной убедительностью, «греческий капитан» медленно, чтобы все успели оценить жест, извлек из-под плаща увесистый мешочек с серебром и вложил его в пухлые руки таможенника. Затем последовал второй мешочек — чуть поменьше, — который перекочевал прямо в ладонь турецкого офицера.

— Пусть твои люди придут сейчас, чтобы к утру мы уже могли отбыть, — веско добавил Ахиллесиус.

Глаза таможенника алчно заблестели в полумраке. Как же давно этот чиновник не получал хорошей взятки, которую искренне считал обязательным дополнением к своей должности! Турецкий офицер, поначалу нахмурившийся из-за размера своего мешочка, незаметно заглянул внутрь. Его недовольство мгновенно испарилось: там тускло блестело золото. Тяжелые дукаты, чья ценность многократно превосходила всё то серебро, которое сейчас жадно пересчитывал портовый чиновник.

Сонливую одурь военного как рукой сняло. Золото ослепило его, заглушив любые подозрения.

И уже очень скоро у бортов трех русских кораблей, над которыми обманчиво полоскались турецкие флаги, закипела жизнь. На причал, привлеченная щедрой платой и окриками начальства, высыпала невероятная толпа: грузчики, портовые рабочие, а главное — весь ночной караул порта. Охранников было не так уж много, но ключевым успехом стало то, что сейчас они собрались здесь практически в полном составе, стянувшись в одну точку, прямо под стволы невидимых врагов.

А уж с теми немногими турками, кто мог остаться на дальних постах, должна была без шума расправиться та самая группа нелегалов, заброшенная в Керчь еще два месяца назад. Чеботарь скользнул цепким взглядом по толпе и едва заметно прищурился: одно из измазанных сажей лиц портовых грузчиков показалось ему до боли знакомым. Свои.

Но Корней не выдал себя ни единым мускулом. Он возвышался на палубе, как изваяние, стараясь выглядеть максимально надменным и взирая на копошащихся внизу людей с ледяным высокомерием. Только такой подчеркнутой, брезгливой отстраненностью можно было оправдать то, что командир отряда грозных янычар — а именно в эту форму был облачен Чеботарь — хранит презрительное молчание и не снисходит до разговоров с чернью.

Турки суетились, подтаскивая сходни. Время пришло.

— Начинайте, — бросил Чеботарь тихо, почти одними губами, словно невзначай проходя мимо одного из своих десятников.

Прошла секунда. Другая. Господи, как же невыносимо тяжело ждать этого мгновения — срыва пружины, развязки, кульминации. Намного проще находиться в самом пекле боя, где звериные инстинкты берут верх, где остается лишь одна простая истина: убивай врагов и не дай убить себя. Это тягучее, выжигающее нервы ожидание всегда было самым скверным. Но оно растворилось, исчезло без следа сразу же после первого сухого щелчка.

Неожиданно для самих турок, прямо из темноты нависающих бортов, угрожающе защелкали десятки арбалетов. Бойцы особого отряда, словно призраки, бесшумно и массово выросли у правого борта шлюпа. Точно такая же смертоносная стена поднялась и на палубах обеих галер.

Многозарядные арбалеты — гениальная инженерная мысль, способная выпустить восемь смертоносных болтов менее чем за двадцать секунд, — оказались идеальным оружием для этой кровавой толчеи. Дистанция в жалкие двадцать-тридцать метров не оставляла врагу ни единого шанса. Стальные болты с влажным хрустом вбивались в турецкую плоть, прошивая тела насквозь. А скорострельность в восемь выстрелов за пятнадцать секунд — это как модифицированная кома в руках Смерти.

Внизу раздались первые вопли. Кто-то из османов, сообразив, что они попали в чудовищную бойню, в панике закричал, взывая о помощи. Но одно дело — крик, который тут же обрывался кровавым бульканьем, потому что по каждому открывшему рот мгновенно, с пугающей точностью отрабатывали сразу два-три русских стрелка. И совсем другое дело, если бы русские открыли огонь из огнестрельного оружия — грохот пороховых залпов разорвал бы ночную тишину на многие мили вокруг. Но стрельбы не было. Только свист рассекаемого воздуха, глухие удары болтов и предсмертные хрипы.

Когда арбалеты опустели, началась вторая фаза. Слаженно, не теряя ни секунды, бойцы особого отряда черными тенями посыпались на причал.

Они работали убийственными «тройками». В тусклом свете блеснула сталь даже не коротких мечей, а длинных, хищных кинжалов. Это была не просто драка — это была безжалостная, методичная зачистка. Русские воины долгими месяцами, до кровавых мозолей и порванных жил тренировались делать именно то, чем занимались сейчас.

Они двигались со смертоносной грацией, прикрывая спины друг друга. К этому бою воины готовились и морально и тренировались долго, натужно. Сейчас самый главный их экзамен.

У растерявшихся, обезумевших от ужаса турок не было ни единого шанса против этой идеальной машины смерти. Те немногие, кто пытался бежать во тьму, тут же падали с пробитыми спинами — их хладнокровно снимали оставшиеся на бортах снайперы с мощными одиночными арбалетами.

Чуть больше минуты. Столько потребовалось императорскому спецназу.

Тишина, нарушаемая лишь плеском волн, вновь опустилась на порт. Весь причал был густо усеян чужими телами. Захлебываясь кровью, у ног Корнея лежал еще недавно надменный турецкий офицер, так и не выпустивший из мертвой руки мешочек с русским золотом.

Плацдарм был взят. В русском отряде оказалось всего двое легкораненых. Экзамен Петра Великого был сдан блестяще.

Трупы убитых османов даже не стали прятать — на это просто не было времени, да и нужды. Десяток бойцов лишь брезгливо столкнули тяжелые, истекающие кровью тела с причала в темную, холодную воду залива. Глухие всплески потонули в монотонном шуме прибоя. Плацдарм был чист. Три сотни теней, три сотни до предела сжатых пружин, готовых сорваться по первому же знаку, безмолвно выстроились в походный порядок.

Корней Чеботарь, не тратя времени на долгие речи, лишь резко взмахнул рукой, разрубая ночной воздух. Отряд мгновенно, как по волшебству, разбился на три неравные части.

Первая, самая малочисленная — полсотни бойцов под командованием молодого унтер-лейтенанта Дмитрия Лаптева и «грека» Ахиллесиуса — оставалась здесь, на причалах. Их задачей было намертво закрепиться в порту, захватить береговые батареи и, в случае непредвиденного подхода вражеских кораблей, встретить их огнем в упор.

Но самое главное — не дать командам тех турецких кораблей, особенно трех фрегатов, вернуться на причалы и оказать сопротивление. Это бы полностью изменило бы положение дел, резко, считай что до нуля, снижая вероятность успешной операции.

Лаптев, еще полчаса назад нервно ругавшийся сквозь зубы, сейчас преобразился. Бледность сошла с его лица, уступив место хищной, сосредоточенной маске. Он молча кивнул Корнею, принимая командование, и тут же начал расставлять своих людей за штабелями невывезенных грузов и бочками с провиантом.

Две другие группы, слившись в единый стальной клин, бесшумным скоком устремились вглубь спящего города, к массивным сухопутным воротам Керченской крепости. Именно эти ворота, кованые, высотой в три человеческих роста, запирали город со стороны степи. И именно их нужно было распахнуть настежь, чтобы впустить в Керчь основные силы.

Узкие, извилистые улочки Керчи воняли гнилой рыбой, конским навозом и кислым дымом жаровен. Тут было уже много людей. Турки насыщали свои крепости не только поолнением гарнизонов, но, по всей видимости, турки собирались использовать Керчь, как плацдарм для наступления в Крыму.