Прежние писатели учились друг у друга. Определенные литературные навыки были в воздухе. Если Пушкин не имел такого непосредственного учителя, какого имел во Флобере Мопассан, то уровень средней литературной техники его времени все-таки был очень высок.

Пушкину не нужно было начинать с азов.

Пролетарские писатели вошли в литературу как в брошенный завод. Линия традиции порвана: неизвестно, что можно делать, какой машиной. Происходит сложное дело изобретения десятичных дробей. В силу своей неподготовленности пролетарские писатели особенно легко попадают под влияние литературной манеры какого-нибудь попутчика или классика. Это влияние необходимо, как корь. Но корь бывает смертельна, когда ее завозят на новые места.

Положение пролетарского писателя сейчас такое: он пишет не уменьем, а запасом личного опыта.

Хватает на одну-две вещи. Потом обрыв; нужно писать уже не из запаса, а уменьем. Уменья нет. Писатель обрывается. Странно сказать, но его в этот момент часто начинают преследовать, как будто он что-нибудь украл или растратил. Что может создать пролетарскую литературу? Не голая талантливость, не опасная, как корь, подражательность, а уменье. Иначе получается каракулевое овцеводство. Писателю именно сейчас нужно знать теорию литературы. Он должен уметь разнять произведения классиков, чтобы отделить в них метод от задания. Он должен знать, что и как работает в прозе Толстого, в английском романе, в рассказе Чехова.

Только тогда он может не взрываться один раз, как бомба, а работать, как двигатель внутреннего сгорания. Вопрос изучения литературы в наши дни – коренной. Нужно читать очень много и разнообразно, научиться не одному, а многим способам обработки вещи, потому что только тогда возможно сохранение своего лица, когда есть выбор.

Но не нужно думать, что вопрос создания новых писателей равен вопросу создания литературных студий. Писатель должен уметь брать жизнь, чтобы писать о ней. Брать жизнь можно только уменьем. У помещика и артиллерийского офицера Льва Толстого было чем и для чего брать жизнь. Его романы созданы на реальной основе. Его подход для себя, и поэтому он мог по-своему повернуть вещь.

Металлист, грузчик, химик может писать, если он сумеет по-своему подойти к жизни. Жизнь оборачивает голову, но не голос мастера. Кузнец, становясь писателем, должен оставаться кузнецом, так, как прежде писатель оставался землевладельцем. А мне приходилось читать стихи кузнецов, где «Дробим молотом чугун рельс». Рельсы не чугунные, рельсы не куют. Но человек забывает уменье, становясь писателем. Это смертельная ошибка. Современный молодой писатель должен помнить два правила. Первое – он должен понять литературное мастерство, второе – он как можно дольше должен не становиться только писателем. Ему грозит опасность не только деклассироваться, стать богемой, но и опасность стать дачником в жизни, потерять возможность понимать ее.

Мне пришлось раз ехать на возу с ломовиком. Ломовик рассматривал здание и говорил: «Вот хороший дом», а потом – «Вот плохой дом».

«Почему этот дом хороший?» – спросил я.

«Ворота высокие – можно въехать с вещами…»

Вот этот человек имел свое отношение к вещам, и если бы у него был талант, то он смог бы написать свою картину города. Одним героизмом, или талантом, или правильным мировоззрением не напишешь.

Но русская литература должна удаться. Мир не лишится в своей культуре ее голоса. Этот голос, может быть, станет сильнее, если пролетарские писатели избегнут инерции богемы и поймут сходство между комнатой творца и мастерской сборочного цеха.