Бывают в литературе характеры; например, Дон Кихот – это характер.

Собакевич, Манилов – это характеры.

Унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла, – это не характер, это ситуация.

Запомнилась она вне контекста произведения, потому что настоящая унтер-офицерская вдова никогда себя не секла, а когда ее высекли, то она протестовала.

Робинзон – не характер, это тоже ситуация.

Запомнился не Робинзон, а робинзонада, положение человека на необитаемом острове, поэтому робинзонада могла быть тысячу раз использована.

Герои «Мертвых душ» – в основном характеры.

Хлестаков – характер недостроенный, и часто при употреблении его имени дело идет во многом не о характере, а о ситуации.

Для того чтобы достроить Хлестакова, надо было перешагнуть не только через цензурные рогатки, но надо было бы многое иначе увидать.

Чичиков – характер недостроенный.

У Гоголя Чичиков подлец, но не мертвый человек. Чичикова Гоголь хотел разрушить и построить заново. В результате вторая часть была недописана.

Анализу Чичикова в основном посвящена моя статья.

Рисунок, изображающий немую сцену после объявления жандармом о прибытии настоящего ревизора, не был сделан Гоголем.

Это рисунок художника Иванова.

В первом издании «Ревизора» в 1836 году комедия кончалась словами: «Все издают звуки изумления и остаются с открытыми ртами и вытянутыми лицами. Немая сцена. Занавес опускается». В этой ремарке больше описания мимики, чем изображения движения. В новом описании немой сцены – 22 строки. Оно разбито на два отрывка: сперва напечатано «Произнесенные слова поражают как громом всех. Звук изумления единодушно излетает из дамских уст; вся группа, вдруг переменивши положение, остается в окаменении». После идет заглавие «Немая сцена» и дается описание поз.

Сохранился автограф, дающий «сценарий» немой сцены. Вероятно, между первым вариантом конца и вторым мимическим концом прошла постановка.

Немая сцена заканчивает жизнь города. Ревизор сперва явился призраком, потом говорит через вестника.

Хлестакова сыграть очень трудно. Сценическая традиция больше знает удач с образом городничего. Обычно его выдвигали на первое место. В приложенном к первому изданию списку действующих лиц указаны актеры. Хлестакова играл г-н Дюр, имя которого находится в списке на десятом месте, после Бобчинского и Добчинского.

За всеми героями есть точная характеристика.

Хлестаков кажется призраком, так и уходит он из пьесы при общем изумлении. Городничий говорит, что в Хлестакове «ни на полмизинца не было похожего» на ревизора.

В сценической традиции изображения Хлестакова, в знаменитой сцене хвастовства, опьяневший Хлестаков после слов «Меня сам Государственный совет боится… Я такой!.. Я сам себя знаю, сам, я везде…» Хлестаков делает знак, что на голове у него корона.

Так иногда изображали Хлестакова на провинциальной сцене.

Белинский говорил о том, что еще мгновенье – и Хлестаков стал бы самозванцем.

У Гоголя как будто не могло быть таких намерений, но черты, позволяющие отождествить Хлестакова с Николаем, который был «везде, везде», который «сам себя знал, сам», – есть.

В разговоре с Лукой Лукичом Хлестаков говорит: «Оробели? А в моих глазах точно есть что-то такое, что внушает робость. По крайней мере, я знаю, что ни одна женщина не может их выдержать».

Это говорили про Николая Первого. У него был знаменитый взгляд, который одни определяли как оловянный, другие как «величественный»; о невыносимости взгляда Николая писали много раз, между прочим и Добролюбов в своем дневнике. Вот эта запись от 27 января 1856 года: «Встретив внезапно царя и подвергшись влиянию его неподвижного взгляда, молодой человек до того перепугался, что не мог двинуться с места и даже вымолвить слово. Царь, довольный эффектом, отпустил его, не сотворив никакого зла; но потрясение было так сильно, что молодой человек впал после этого в продолжительную болезнь».

Гоголь не хотел, вероятно, делать из Хлестакова Николая. Но сила его изображения была такая, что некоторые черты «самого главного», самого страшного человека эпохи вошли или легли отблеском на Хлестакова.

За кого же принимал Хлестакова городничий?

Городничий – человек, постаревший на службе. Начал он с низших чинов. Все люди вокруг него – старые приказные.

Хлестаков тоже чиновник, но другой формации. Вернее, он имитирует другую формацию.

Кто же такой Хлестаков и за кого его принял городничий?

Новое чиновничество, бывшие лицеисты, «архивные юноши», имея чины, не носили мундиров. Они, так же как молодые помпадуры, в которых выродилось скоро это самоуверенное племя, были люди фрачные, и фрачные принципиально.

Хлестакова приняли за крупного чиновника, каким мог быть его начальник. Директор департамента мог быть таким молодым, хорошо одетым в штатское человеком, хвастающим своими литературными связями.

Не Хлестаков, а тот человек, за которого его принимали, мог быть знаком с Пушкиным, хотя бы через Вигеля.

Для Хлестакова у Гоголя есть большая точность социальной характеристики, чем просто «коллежский регистратор из дворян». Он по рождению не принадлежит к знати, но хотел бы служить, как служили архивные юноши, отбывая условную службу по гражданскому ведомству и превращаясь потом из куколки мелкого чиновника в нахальную бабочку – штатского генерала.

Хлестаков воспроизведен в театре много раз. Но мне кажется, что полное его раскрытие утрачено.

Мы постоянно говорим про Собакевичей, Маниловых, Плюшкиных, Коробочек, про дам приятных во всех отношениях, но мы не говорим никогда «Чичиков».

Имя «Чичиков» не сделалось нарицательным. При попытках инсценировок «Мертвых душ» возникает вопрос о центральном герое. Чичиков трудно изобразим и Гоголем почти не описан. Он не стал поговорочным.

Если герои «Мертвых душ» войдут в комнату, то вокруг Плюшкина соберутся Плюшкины, Манилов заведет разговор об искусстве, Собакевич отойдет к своим, Ноздрев к своим, а Чичиков не найдет себе окружения, он будет кружиться вокруг всех. Он – отдельный.

Характеристика ему дана скользкая. Он не худ и не толст, у него круглый подбородок и матовая бледность щек при нежной коже.

Ни иллюстраторы, ни комментаторы не иллюстрируют и не комментируют «Мертвых душ» до конца. Эту поэму разбивают на комнаты глав. Говорят «вот комната Плюшкина», «вот собакевическое отделение, а вот Манилов, и подсвечник Манилова – тоже Манилов».

А что между ними? Дорога, отвечает комментатор.

Дождь, отвечает иллюстратор.

Дождь дует, плохая дорога, а Чичиков едет. Ему нужны мертвые души.

«Мертвые души» не плутовской роман.

Плутовские романы, начиная с «Лазарильо-и-Тормез» и «Жиль Блаза» всегда писались с соблюдением биографической последовательности жизни героя.

Даже тогда, когда в биографии героя есть тайна, жизнь героя описывается с начала. Достаточно вспомнить знаменитое описание кудлашкиной конуры в «Иване Выжигине».

Биография Чичикова дана с перестановкой.

Поиски мертвых душ, странные предложения Чичикова занимают десять глав, и только в одиннадцатой главе начинается знаменитое описание детства Чичикова.

«Нет, пора наконец припрячь и подлеца. Итак, припряжем подлеца! Темно и скромно происхождение нашего героя».

Биография Чичикова дана без всякой экзотики, без всяких приключений. Реальная биография дается как обоснование фантастичности предприятия. Единственное место, кажущееся несколько фантастичным, – рассказ о баранах, проносящих под двойной шерстью драгоценные кружева, – ходячий анекдот того времени, он есть у Полевого в «Живописце», и для читателя гоголевских времен рассказ этот был напоминанием о пройденном.

Биография Чичикова, реалистически построенная, сжатая, суровая, обличительная, идет у Гоголя после знаменитого куска об Руси и песне: «Что в ней, этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня?»

Дальше Гоголь говорит о просторе.

Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи… ну! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..

«Держи, держи, дурак!» – кричал Чичиков Селифану.

«Вот я тебя палашом! – кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами в аршин. – Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж!» И, как призрак, исчезнула с громом и пылью тройка.

Вот после этой сцены идет описание Чичикова и обещание показать «мужа, одаренного божескими доблестями».

Гоголь колебался, создавая Чичикова.

Лирическая тема России, она же тема песни, была его основной темой. Это тема веры в свой народ.

Что это? – спрашивает читатель.

Лирические отступления, – отвечают ему. Их много. Есть птица-тройка. Странно, что на той птице едет Чичиков, странно, что Чичиков любит быструю езду.

Вообще странного много. Лирические отступления входят в образ Чичикова, и Чичиков размышляет над списком крепостных.

Правда, Чичиков танцует перед этим в одной короткой рубашке, забыв свою степенность, и приличие, и средние лета.

Но вот Чичиков сидит над списком мертвых мужиков. Долго сидит Чичиков, думает о Степане Пробке, о его жизни и смерти, о том, как жил Максим Телятников-сапожник, о том, как бегал Антон Волокита и Абакум Фыров.

Задумался Чичиков, и думал он до 12 часов.

Задумался Чичиков и тогда, когда увидал молодую губернаторскую дочку. Вы знаете, он хорошо, поэтически задумался. Это обстоятельство заставляет комментаторов в этом месте молчать.

Если бы они говорили, то сказали бы, что тип или образ Чичикова не выдержан, что в Чичикове есть какие-то лишние места, что Гоголь приписал Чичикову свои мысли, чувства, свою любовь к дороге и во многом свое понимание России.

Я думаю, что Чичиков недостроен.

Я думаю, что поэма «Мертвые души» – на самом деле поэма и что комментаторы ошибаются, когда придают так мало значения лирическим отступлениям.

Чичиков – герой в движении, он задуман для поэтизации и недостроен. Для того чтобы понять Чичикова, как Хлестакова, мало понять, куда он идет, для чего его строит Гоголь.

Чичиков, как и Хлестаков, человек приезжий. Вот сообразим, откуда он приехал и для чего он едет.

Чичикова все-таки рисовали. Рисовали его не слишком полным, не слишком худым, не высокорослым, широколобым, с широким подбородком, прямоносым, прямобровым.

На рисунке Агина даже руки Чичикова сложены по-знакомому.

Дело простое. Чичикова рисовали под Наполеона.

Гоголя это не удивило, потому что и раскольники приняли Чичикова за Наполеона, и чиновники что-то говорили про капитана Копейкина и Наполеона.

Я это место вам напомню.

Из числа многих в своем роде сметливых предположений было наконец одно, странно даже и сказать: что не есть ли Чичиков переодетый Наполеон, что англичанин издавна завидует, что, дескать, Россия так велика и обширна… и вот теперь они, может быть, и выпустили его с острова Елены, и вот он теперь и пробирается в Россию, будто бы Чичиков, в самом деле вовсе не Чичиков.

Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона. Полицеймейстер, который служил в кампанию 12 года и лично видел Наполеона, не мог тоже не сознаться, что ростом он никак не будет выше Чичикова и что складом своей фигуры Наполеон тоже нельзя сказать чтобы слишком толст, однако ж и не так чтобы тонок. Может быть, некоторые читатели назовут все это невероятным, автор тоже в угоду им готов бы назвать все это невероятным; но, как на беду, все именно произошло так, как рассказывается…

Случайность ли это для Гоголя, курьезный ли это только разговор чиновников и раскольников или Гоголь черта за чертой делал из таможенного чиновника Наполеона в миниатюре или пародию на него?

В русской литературе мы знаем еще одного человека, похожего на Наполеона, – это Герман из «Пиковой дамы».

Герман тоже Наполеон по профилю и тоже приобретатель.

Герман Пушкина, как я уже об этом писал, вероятно, близко связан с Сорелем Стендаля.

Стендалевский герой не неожиданен в России. Есть набросок романа, принадлежащий поповичу Сперанскому, будущему графу Сперанскому.

Роман не был осуществлен на бумаге. Но белотелый Сперанский и Толстому казался похожим на Наполеона не только по белизне рук и лица. Герой романа Сперанского – бледный молодой человек, взбирающийся по ступенькам общества, завоевывающий себе положение.

Чичиков принадлежит к группе Сореля и Растиньяка.

Темно и скромно его происхождение. Он взбирается вверх.

Собакевичи, Маниловы имеют души, им принадлежащие по праву рождения. Гоголь на собственноручном рисунке для обложки поэмы изобразил крупно слово «поэма» и год «1842», мелко изобразил слова «Похождения Чичикова» и черным написал «Мертвые души».

Виньетку он сделал из черепов. Сверху и сбоку поставил бутылки, внизу жареного гуся и по бокам – маски, трагические, а не комические. Изображены еще на виньетке постоялые дворы, быстро мчащаяся тройка, бутылки, лапти и рыбы.

Помещики мертвы, а Чичиков для Гоголя не мертв.

Чичиков поэтичен в своем стремлении к неверно понятому счастью, он поэтичен и не может быть достроен, не может быть дописан, потому что его поэтичность ложна.

Роман изображает борьбу личности во имя поэзии с прозой жизни. Приобретатель Чичиков борется, хочет подняться во имя своей поэзии – и не может подняться, и борется он, скупая мертвецов.

Стендаль любит своего героя, поэтому он отрубил ему голову и положил эту голову на колени женщине.

Он срифмовал жизнь Сореля с жизнью средневекового любовника.

Пушкин не любит Германа. Герман обдернулся на третьей карте, его спекуляция с мертвой душой графини не удалась.

Гоголь смотрел на Россию как исследователь. Он знал ее лучше многих исследователей. Он изучал, куда идут обозы и почему выводятся леса.

Гоголь очень много писал о России.

Не о русских, а именно о самой России. Это было его темой.

Как и Пушкин, он считал журнализм и литературу занятием государственным.

Гоголь понимал положение России.

Он знал про ее отсталость и говорил об этой отсталости очень определенно.

Он представлял себе международное положение России.

В «Ревизоре», хотя и в пародийной форме, говорится о войне с турками.

Начальство «мотало себе на ус», оно думало о возможности столкновения на Черном море и забривало лоб слесарю недаром.

Эпоха николаевщины, эпоха наибольшего отставания России.

На Западе появилась новая металлургия, работали паровые молоты; наша промышленность отставала все больше и больше.

Казалось, что путь преодоления отсталости будет пройден под руководством купца. Купец создаст вместе с деловым человеком новую промышленность.

Гоголь смотрел на жизнь и видел откупщиков и дельца Чичикова.

Писатель понимал, что Россия пройдет путь капитализма, но чувствовал, что и этот путь не будет спасением для человека.

Я не могу передать свою мысль точнее, потому что боюсь сделать Гоголя человеком, предсказывающим будущее, а из себя комментатора, который вчитывает в прошлое настоящее.

Но факт состоит в том, что Гоголь и Толстой, причем, конечно, Толстой в большей мере, чем Гоголь, не положили в основу своего представления о будущем те факты, которые, казалось, уже предопределили будущее целиком.

Любопытно было бы просто сравнить когда-нибудь Россию Булгарина и Россию Гоголя, Россию Толстого и Россию Боборыкина.

У Булгарина вы не найдете лирических мест, у Боборыкина подробно описан купец и деловой человек.

Но с точки зрения Булгарина и Боборыкина Октябрьская революция совершенно непонятна, они – люди дня. Для нас Толстой и Гоголь совершенно понятны. Мы видим в них ход нашей истории.

В противоречие своему непосредственному окружению, они были предопределены будущему, они ощущали те противоречия своего времени, которые разрешались через десятилетия и столетия.

«Авторская исповедь» – это комментарий к «Выбранным местам из переписки с друзьями». В этой переписке есть четыре письма о «Мертвых душах». Это письма о России.

Гоголь запрашивал страну, что она думает о «Мертвых душах».

«И хоть бы одна душа поговорила во всеуслышание! Точно как бы вымерло все, как бы в самом деле обитают в России не живые, а какие-то мертвые души».

Гоголь оправдывался в лирических местах, Гоголь писал о русской песне. «Я предчувствовал, что все лирические отступления в поэме будут приняты в превратном смысле. Они так неясны, так мало вяжутся с предметами, проходящими перед глазами читателя, так невпопад складу и замашке всего сочинения, что ввели в равное заблуждение как противников, так и защитников».

Гоголь начинает говорить о птице-тройке, о конце «Мертвых душ».

Я приведу цитату очень большую, читайте ее внимательно, за нею будет другая цитата.

Я до сих пор не могу выносить тех заунывных, раздирающих звуков нашей песни, которая стремится по всем беспредельным русским пространствам. Звуки эти вьются около моего сердца, и я даже дивлюсь, почему каждый не ощущает в себе того же. Кому при взгляде на эти пустынные, доселе не заселенные и бесприютные пространства не чувствуется тоска, кому в заунывных звуках нашей песни не слышатся болезненные упреки ему самому, именно ему самому, тот или уже весь исполнил свой долг как следует, или же он нерусский в душе. Разберем дело, как оно есть. Вот уже почти полтораста лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза чистилищем просвещения европейского, дал в руки нам все средства и орудия для дела, и до сих пор остаются так же пустынны, грустны и безлюдны наши пространства, так же бесприютно и неприветливо все вокруг нас, точно как будто бы мы до сих пор еще не у себя дома, не под родною нашею крышею, но где-то остановились бесприютно на проезжей дороге, и дышит нам от России не радушным, родным приемом братьев, но какою-то холодною, занесенною вьюгой почтовою станциею, где видится один ко всему равнодушный станционный смотритель с черствым ответом: «Нет лошадей!» Отчего это? Кто виноват?

Когда прочитаешь этот отрывок, то вспоминаешь Пушкина.

Пойдем дальше. В «Путешествии из Петербурга в Москву» во 2‑й главе Радищев писал:

Лошади меня мчат; извозчик мой затянул песню, по обыкновению заунывную. Кто знает голоса русских народных песен, тот признается, что есть в них нечто, скорбь душевную означающее. Все почти голоса таковых песен суть тону мягкого. На сем музыкальном расположении народного уха умей учреждать бразды правления. В них найдешь образование души нашего народа.

О тройке, о песне писали давно.

Была противоположность между великим русским народом и русским государством. Гоголь понимал Россию, понимал николаевщину.

Он понимал тогдашнюю чиновничью, хвастливую и ничтожную Россию.

Он понимал, что для той России нет лошадей.

У нее не было пути в истории, кроме пути через разрушение основ социального строя.

Путь России неясен, и песня, полная восторга и величия, – была с этим в странном противоречии. У Гоголя было два познания страны – бытовое и песенное. Про песни Украины он писал:

Песня сочиняется не с пером в руке, не на бумаге, не с строгим расчетом, но в вихре, в забвении, когда душа звучит и все члены, разрушая равнодушное, обыкновенное положение, становятся свободнее, руки вольно вскидываются на воздух и дикие волны веселья уносят его от всего.

Гоголь писал:

Ничто не может быть сильнее народной музыки, если только народ имел поэтическое расположение, разнообразие и деятельность жизни; если натиски насилия и непреодолимых вечных препятствий не давали ему ни на минуту уснуть и вынуждали из него жалобы и если эти жалобы не могли иначе и нигде выразиться, как только в его песнях.

Эта вещь написана в 1833 году и долго не могла пройти через цензуру.

Писалась она как рецензия на сборник украинских песен.

Для Гоголя существовала Россия песни, она же Россия истории, и Россия «Мертвых душ» – помещичья и чиновничья.

Запад после Наполеоновских войн имел свой путь, путь приобретателей короля Людовика, ходящего на рынок с зонтиком, говорящего народу «обогащайтесь».

Пиквик страдает от несовершенства английских законов, но Англией он доволен. Пиквик торговал с колониями, у него есть деньги.

Несчастье Пиквика – это случайное пребывание в долговой тюрьме.

Сделайте Чичикова моложе, привлекательней, разверните намек о лице Наполеона, – вы получите героев Стендаля и Бальзака.

У Стендаля и Бальзака нет мысли о народной песне.

Гоголь думал: деловые люди, приобретатели должны перестроить Россию, должны вывести ее из тупика, иначе – «нет лошадей».

Вместо этого он видел плутов и взяточников, «которые умеют обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива, новое средство загромоздить большею сложностию всякое отправление дел, бросить новое бревно под ноги человеку».

Самый устав, которым пользовался Чичиков, самая возможность заклада душ очень злободневна. Это только что было разрешено и сейчас же сделалось основой для новой спекуляции.

Может ли Чичиков стать положительным типом? Это вопрос о судьбах России.

Гоголь не решил вопроса с Чичиковым, он пытался опоэтизировать его, дать ему намек на любовь, слить его с песней.

Гоголь попытался проверить Чичикова русской историей, сведя его с генералом Бетрищевым. Генерала Бетрищева Гоголь писал долго, сохранились выписки из истории Финляндского полка.

Бетрищев должен был взять на себя больше исторического материала, и вот Бетрищев встречается с Чичиковым.

Встреча мирная. Чичиков изменился за это время. Он стал остроумнее, бойчее, с него сошел сантиментализм. Случайно Чичиков сказал, что Тентетников пишет историю отечественных генералов. Молодой человек был вызван на свидание с Бетрищевым. Тентетников говорил о том, что не генералы, а народ победил в 12‑м году.

Он отвечал, что не его дело писать историю кампании, отдельных сражений и отдельных личностей, игравших роль в этой войне, что не этими геройскими подвигами замечателен 12‑й год, что много было историков этого времени и без него; но что надобно взглянуть на эту эпоху с другой стороны: важно, по его мнению, то, что весь народ встал, как один человек, в защиту отечества. Тентетников говорил довольно долго и с увлечением, весь проникнулся в эту минуту чувством любви к России. Бетрищев слушал его с восторгом, и в первый раз такое живое, теплое слово коснулось его слуха. Слеза, как брильянт чистейшей воды, повисла в седых усах. Генерал был прекрасен; а Улинька? Она вся впилась глазами в Тентетникова; она, казалось, ловила с жадностью каждое его слово; она, как музыкой, упивалась его речами.

Генерал хоть на минуту может стать участником русской истории, отказываясь от того, что сам ее выражает.

Чичиков в русской истории не участник, он ею пользуется, но создавать не хочет.

…Чичиков, желая поместить и свое слово, первый прервал молчание. «Да, сказал он, страшные холода были в 12‑м году». «Не о холодах тут речь», заметил генерал, посмотрев на него строго.

Разговор Чичикова о холодах – это разговор о том, что победа 12‑го года объясняется географическими особенностями России. Если дело в холодах, то, значит, дело не в русском народе.

Об этом писали очень много, много спорили и за столом генерала спорили еще один раз.

Гоголь примеряет Чичикова на русскую историю. Не получается. Нет у Чичикова доли в будущем.

Гоголь писал:

Где же тот, кто бы на родном языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее слово: «вперед!» …Какими слезами, какой любовью заплатили бы ему!

Откупщик Муразов, Костанжогло, и Чичиков, и Герман этого слова сказать не могут.

Гоголь хотел показать Чичикова в его росте, хотел дать путь превращения хищника в гражданина.

Он хотел дать в Чичикове национальные русские черты, он не считал Чичикова мертвой душой, поэтому он хотел дать ему возможность прикоснуться к поэзии лирических отступлений.

Для этого нужно было принять мир Людовика с зонтиком, мир Муразова.

Гоголь этого не мог сделать.

Он шел к Чичикову от России, от песни – и не мог сделать его своим героем. Наполеон – это буржуазный герой, герой победившего третьего сословия и в уменьшенном виде – герой личной борьбы. Упорный, талантливый – он и есть герой того времени.

Пушкин в «Пиковой даме» сказал этому герою, что он не будет победителем.

Гоголь должен был верить в Пиквика, в добродетельного человека, не слишком полного, не слишком худого, уже заработавшего себе право на спокойную жизнь.

Поверить в Чичикова мог Булгарин, плут Иван Выжигин становился добродетельным человеком не без помощи матери своей – проститутки.

Гоголь не мог ни отвергнуть, ни поверить ему.

Для того чтобы сделать Чичикова способным к развитию, к человеческим чувствам, он ставил его рядом с самым поэтическим, что имел в душе своей. Он передавал часть лирического своего волнения Чичикову, но образ не получался.

Пытался Гоголь поэтизировать Костанжогло и отношение Чичикова к нему.

О настроении Чичикова Гоголь говорит диккенсовскими словами.

Когда потом поместились они все в уютной комнатке, озаренной свечками, насупротив балконной стеклянной двери в сад, и глядели к ним оттоле звезды, блиставшие над вершинами заснувшего сада, – Чичикову сделалось так приютно, как не бывало давно: точно как бы после долгих странствований приняла уже его родная крыша и, по совершении всего, он уже получил все желаемое и бросил скитальческий посох, сказавши: «довольно». Такое обстоятельное расположение навел ему на душу разумный разговор гостеприимного хозяина. Есть для всякого человека такие речи, которые как бы ближе и родственней ему других речей. И часто неожиданно, в глухом, забытом захолустье, на безлюдье безлюдном, встретишь человека, которого греющая беседа заставит позабыть тебя и бездорожье дороги, и бесприютность ночлегов, и беспутность современного шума, и лживость обманов, обманывающих человека. И живо врежется, раз навсегда и навеки, проведенный таким образом вечер, и все удержит верная память: и кто соприсутствовал, и кто на каком месте сидел, и что было в руках его, – стены, углы и всякую безделушку.

Так и Чичикову заметилось все в тот вечер: и эта милая, неприхотливо убранная комнатка, и добродушное выражение, воцарившееся в лице умного хозяина, но даже и рисунок обоев… и поданная Платонову трубка с янтарным мундштуком, и дым, который он стал пускать в толстую морду Ярбу, и фырканье Ярба, и смех миловидной хозяйки, прерываемый словами: «полно, не мучь его», и веселые свечки, и сверчок в углу, и стеклянная дверь, и весенняя ночь, глядевшая к ним оттоле, облокотясь на вершины дерев, осыпанная звездами, оглашенная соловьями, громкопевно высвистывавшими из глубины зеленолиственных чащей.

Это поэтично по-диккенсовски. Чичиков здесь дома, но песня не помещается.

Тема не могла быть завершена, и Гоголь рассыпал уже построенную часть «Мертвых душ».

Не может показаться из‑за сцены новый ревизор.

Новый ревизор будет слишком похож на Хлестакова.

Тот человек, которому подражает Хлестаков, всего только помпадур. Он будет дописан Салтыковым-Щедриным.

Царская Россия Гоголем отвергнута.

Буржуазная Россия – это Чичиков и Костанжогло.

Костанжогло успокоился, ему уже не надо прибегать к рискованным, чичиковским предприятиям.

Песенная тема, тема будущности народа, развития его внутренних сил – не разрешена.

Чичиков недописан, потому что он – неверное решение будущности России. Хлестаков никогда не был сыгран до конца, потому что он не был дописан, доказан, как критика России.

Великий писатель находится в противоречии со своим временем, потому что в нем есть черты будущего, заложенного в настоящем.

Будущее – во многом отрицание настоящего, а не только развитие его.

Гоголь и Пушкин провели свою жизнь в дороге, воспевали дорогу.

Дорога отрывала их от непосредственного давления окружающей действительности. Дорога сливала их с песней, с ожиданием будущности великого народа, с птицей-тройкой.