Когда он понимает, что в каких-нибудь двух футах от него стоит ребенок, Грег вздрагивает, едва не обжигается о плитку, ругается, а затем, вглядевшись в лицо своего посетителя, тут же жалеет о содеянном.
Ребенок выглядит так, будто сошел с документального фильма о Сербской войне. Его одежда покрыта коркой грязи и промокла насквозь - словно он провел ночь в лесу, под дождем. Его трясет мелкой дрожью, зубы выбивают отчетливую дробь. На грязном овале лица глаза широко распахнуты, зрачки на голубой радужке сузились до точек. Руки мальчика опущены по швам, указательные пальцы обеих рук постукивают по ладоням - будто он думает, что играет в видеоигру.
- Эй, - говорит Грег и поднимается. - Ты в порядке, парень?
Вопрос идиотский - потому что мальчик, очевидно, не в порядке, - но он не знает, что еще сказать. Грег глотает, пытается думать - что ему никогда не дается легко в утренние часы до чашки кофе, а особенно с похмелья, которое колотит в стенки черепа, как безумный заключенный. Но что-то здесь не так. Мальчик перед ним - само воплощение человека, преследуемого призраками, поэтому он знает: нужно что-то делать, стать сознательным, отзывчивым взрослым - хотя ему куда больше хочется забраться обратно в палатку и свернуться калачиком рядом с прелестной Карен Уилкс.
- Как тебя зовут? - спрашивает он - это кажется таким же хорошим началом, как и любое другое.
Мальчик просто стоит, губы сухие, потрескавшиеся и сомкнутые, точно шрам, и смотрит на него.
- Что-то случилось?
Еще один глупый вопрос, но Грег растерян. Поэтому он поднимает палец - будто сам тоже потерял голос или будто считает, что ребенок лучше отреагирует на невербальное общение, - показывая мальчику, чтобы тот подождал, и ныряет обратно в палатку. Оттуда разит сексом, застоявшимися духами и спиртным. Карен - не больше чем копна светлых волос на надувной подушке - мычит, переворачивается, щурится на него снизу вверх; тушь размазалась вокруг глаз, делая ее значительно менее привлекательной, чем она казалась ему прошлой ночью. Ее спальный мешок плотно обернут вокруг нее, но полумесяцы ее больших, увеличенных хирургическим путем грудей трудно не заметить поверх ткани. Он впервые с кем-то, у кого искусственная грудь, и он не считает себя ее поклонником. Однако дикие лошади не вытащили бы из него этого признания - ибо Грег из тех мужчин, что благодарны женщинам, которых им приносят их обаяние, деньги и властное положение, особенно в свете его уродливого и все еще длящегося развода.
- Что случилось? - бормочет она, набрасывая руку с французским маникюром на глаза.
- Мне нужно одеяло, - говорит ей Грег. - Какой-то ребенок попал в беду.
- В беду?
- Ага. Спи дальше. Я разберусь.
- А потом со мной? - oна сонно улыбается - очередной намек на ту потребность во внимании, которую она выказывала то и дело с тех пор, как они нарушили правило "учитель-ученик" и стали парой.
- Ага, потом с тобой, - обещает он и выдергивает из-под нее запасное одеяло.
- Бу-у. Какой же ты холодный, - говорит она и отворачивается.
Вот ведь гуманист, - думает про себя Грег и выбирается из палатки.
Мальчик стоит точно там же, где он его оставил - все так же дрожит и выглядит контуженным. Грег не может удержаться от мыслей о том, что с ним приключилось. Попал в аварию? Заблудился в лесу? Увидел что-то ужасное? Или он просто чей-то местный ребенок, спустившийся с гор, чтобы клянчить у отдыхающих деньги или еду. Главная музыкальная тема из фильма "Избавление" начинает звучать у него в голове, и ему приходится бороться с желанием улыбнуться.
- Держи, парень, - говорит он и поднимает одеяло, показывая, что собирается сделать.
Мальчик отступает. Грег замирает, хмурясь.
- Ты замерз. Позволь мне накинуть на тебя одеяло, потом напоим тебя кофе и решим, что делать дальше, хорошо?
Мальчик не подает никаких признаков, что понимает, - что приводит Грега к выводу: что бы ни пережил этот ребенок, это было довольно серьезно. Он решает, что лучший план действий - после того как он согреет мальчика, добраться до конторы кемпинга внизу по тропе и либо дождаться смотрителя, либо посмотреть, есть ли номер экстренной связи. Кто-то ведь должен искать этого ребенка.
Он снова пытается накинуть одеяло на плечи мальчика, словно плащ, и на этот раз почти преуспевает - одна его половина ложится на рюкзак, висящий за плечами мальчика. Но как только ткань касается рюкзака, мальчик морщится и отступает. Это первое проявление эмоций, которое показал ребенок, и оно тревожит Грега - он воспринимает это как знак, что мальчик ранен. Мгновение поколебавшись, он позволяет одеялу упасть на землю.
- Ладно, - говорит он. - Ты позволишь мне взглянуть? Если ты ранен, я смогу помочь.
Чем он сможет помочь, если его область знаний - американская история, - одному богу известно, но ему нужно, чтобы ребенок доверился ему, позволил хотя бы оценить масштаб беды, в которой оказался мальчик - и, как следствие, сам Грег.
- Спокойно.
Медленно и осторожно он начинает приближаться к мальчику, подняв руки, показывая, что не желает зла, - и удивляется ситуации, в которой оказался. Ибо, хотя он не решается назвать себя эгоистом, последние несколько лет жизни он определенно посвящал львиную долю своих усилий занятиям, направленным исключительно на пользу никому другому, кроме себя самого. Называйте это откатом от жизни, потраченной на попытки быть справедливым и равноправным, почти без отдачи. То, что он не попытался немедленно спихнуть ответственность за этого ребенка на кого-нибудь другого - неважно на кого, - или просто вернуться в палату и застегнуть молнию, когда впервые его увидел, определенно не в его характере. Зачтется как добрый поступок за сегодня, - решает он.
Беглый взгляд вокруг кемпинга показывает, что все, кроме одной пары, уже свернулись и уехали, а единственный признак жизни из оставшейся палатки - это тихое, монотонное посапывание. Грег размышляет, не разбудить ли ему других кемперов. Он вспоминает, что жена там была довольно горячая штучка, даже если она была почти его ровесницей и выглядела соответственно. Муж был невзрачным тихоней, так что, возможно, жену впечатлит героизм Грега - а значит, она может быть не против маленького трехстороннего внебрачного веселья с силиконовой Карен, если, конечно, они найдут способ спровадить муженька на время.
Господи, - говорит он себе. - Что с тобой не так?
С ухмылкой он качает головой: Вопрос старый как мир, парень, но как же весело искать на него ответ.
Мальчик оказывается достаточно близко, чтобы до него можно было дотянуться, - и тут же напрягается, вжимая голову в плечи. Он смотрит на Грега исподлобья, сквозь нахмуренные брови и рваные, словно старые театральные занавеси, пряди мокрых волос.
- Я не сделаю тебе больно, - говорит ему Грег. - Обещаю. Но если ты ранен, я хочу помочь. Понимаешь?
Снова никакого признака, что мальчик что-то понимает, но, несмотря на его защитную позу, на этот раз он не отступает, и Грег считает это хорошим знаком. Он медленно обходит мальчика, осматривая его шею на предмет синяков или ран, и не видит ничего, кроме бледной, как рыбье брюхо, кожи; дрожь усиливается.
- Бояться нечего, - говорит Грег тем же успокаивающим, обезоруживающим тоном, который с таким успехом использует на своих свиданиях.
Рюкзак покрыт толстым слоем медленно подсыхающей грязи, и его вес отчасти объясняет недовольство на лице ребенка, когда одеяло коснулось рюкзака. Бог знает, как далеко бедняга брел со всем этим барахлом за спиной.
- Сначала, - говорит он, - давай снимем это с тебя.
Ребенок каменеет, превращается в статую, но Грег понимает: сейчас или никогда. Он быстро хватается за лямки рюкзака, намереваясь приподнять его, чтобы освободить мальчика от ноши.
Мгновение растерянности - рюкзак, оказавшийся куда тяжелее, чем он ожидал, течет под пальцами Грега, будто скользкий мешок с рыбой. Он морщится, когда грязь начинает отваливаться пластами, просачиваясь между пальцев. Испытывая отвращение, он все же решает не бросать начатое. Сбросить такую тяжесть обратно на спину ребенку - значит повалить его с ног. И вот тогда как раз выглянут из палатки та пара - точнее не придумаешь. Эй, - воображает он их крик, - оставь бедного ребенка в покое.
- Господи, - шипит он сквозь зубы. - Что у тебя там, парень, камни?
В дюйме от плоти мальчика рюкзак за что-то цепляется - что-то, что сопротивляется усилиям Грега, и как бы он ни тянул, оно не поддается.
Мальчик опускает голову еще ниже и начинает всхлипывать. Грега накрывает волна вины.
Я делаю ему больно. Надо просто...
Именно в этот момент он замечает, что удерживает рюкзак на месте. Нечто черное, узловатое, похожее на длинную тонкую веточку, - и оно словно вонзилось в плечо мальчика.
Еще немного грязи сползает вниз, забрызгивая ботинки Грега. Он этого не замечает.
- Какого хрена? - спрашивает он, забыв о себе, приподнимая другую сторону рюкзака насколько возможно, насколько тот позволяет, и замечает еще одну такую же черную узловатую палку и с той стороны - она, кажется, прорастает из рюкзака прямо в рваную красную рану на спине мальчика, соединяя одно с другим.
Рюкзак шевелится. С криком ужаса Грег отпускает его и наблюдает, как мальчик шатаясь делает шаг вперед под тяжестью ноши.
- Я не знаю... - говорит Грег, потрясенный. - Я просто... что это за хрень, парень?
Его разум наводняют образы живодеров и жестоких родителей, странных культов, маньяков, но он все равно качает головой. Он прожил полвека и никогда не сталкивался ни с чем подобным.
А затем он замечает нечто, свисающее с нижней стороны рюкзака - на уровне поясницы мальчика. На первый взгляд это похоже на какую-то флягу, но она выглядит слишком мясистой для этого, и хотя он без труда признает, что многого о мире не знает, в одном он уверен твердо: фляги не светятся и не похожи на цветочные луковицы. И пока он смотрит, прижав руку ко лбу, будто пытаясь удержать внутри собственное замешательство, свет начинает пульсировать.
Сначала - янтарный.
Дрожь мальчика усиливается.
Затем - оранжевый.
Мальчик падает на колени - рюкзак, обнаружив более внушительного, взрослого, а потому бесконечно более полезного хозяина, начинает отделяться со звуком отдираемой липучки.
Затем - красный.
И Грег Кол, который последние несколько лет заботился только о себе, внезапно оказывается на службе у другого.
Сорок пять минут спустя смотрительница кемпинга Даниэль Миллер приезжает на работу с похмельем, которое могло бы соперничать по силе с похмельем Грега Кола. И, подобно недавно обретенному мистеру Колу, мысли Даниэль в этот день сосредоточены на ее партнерше - а именно на девушке, которую она в ближайшие выходные впервые приведет знакомиться с родителями. Она подозревает, что мать будет шокирована, но поймет, когда узнает о сексуальных предпочтениях своей драгоценной дочери. Она подозревает, что отец отречется от нее. Но время прятаться, врать и притворяться тем, кем она не является и никогда не была, прошло. И если цена освобождения и честности - любовь отца, что ж, значит так тому и быть. Это будет означать лишь то, что все эти годы, когда он твердил, что будет любить ее, что бы она ни сделала в жизни, делали его лжецом.
Она заезжает на парковку и глушит двигатель, сидит мгновение в тишине - которая всегда была ее любимой частью дня. Это второй год ее работы здесь, и, возможно, она уже не ценит красоту этих мест так сильно, как раньше, как ценят другие, но тишину она будет ценить всегда. Особенно сегодня, когда она знает, что ее смелые заявления об отце не совсем правдивы. Она любит его и всегда будет любить. И она знает, что он тоже любит ее. Она просто больше всего на свете хочет, чтобы он удивил ее, поддержал, позволил им всем жить дальше, будто ничего не изменилось - потому что для Даниэль ничего и не изменилось.
Она выходит из машины, захватив коричневый пакет с обедом, который собрала ей Эрика. Содержимое не вызывает у нее ни малейшего восторга. Она бы предпочла двойной чизбургер и картошку фри из ближайшего "Вендиса", а не индейку с капустой кале, но у них с Эрикой диетический пакт, и она полна решимости не быть первой, кто сорвется. После обеда она все равно будет умирать от голода - но разве не в этом суть диеты?
С легкой улыбкой при мысли о том, как ее прекрасная Эрика будет отчитывать ее за мятежные мысли, она хлопает дверцей машины, замечая среди нескольких автомобилей, оставшихся на стоянке, старую "Тойоту", и входит в контору. Как и всегда с момента постройки, здесь пахнет свежесрубленным лесом - запах, который она обожает. Бросив свой непривлекательный обед на исцарапанный стол, она подходит к окну, из которого открывается вид на тропу и кемпинг на вершине холма.
Она молится, чтобы именно сегодня ей не пришлось выслушивать жалобы кемперов на вчерашнюю грозу - будто она могла что-то сделать, чтобы ее предотвратить.
А затем ее сердце падает: порыв ветра над кемпингом колышет упавший тент, который машет ей, как красная рука.
Черт. Из двух палаток, оставшихся в лагере, одна упала - жертва грозы, как она предполагает. Со вздохом раздражения она понимает, что ее надежда на то, что хозяева уехали ночью, как только начались неприятности, была наивной. В конце концов, она предупреждала их о надвигающейся грозе. Говорила, что, возможно, лучше вернуться завтра. Но те хозяева - профессор-извращенец и его спутница, выглядевшая достаточно молодо, чтобы быть его дочерью, - очевидно, были озабочены другим и не желали забивать себе голову такими пустяками, как осторожность.
Она уже собирается отойти от окна, когда, словно вызванный ее мыслями о нем, по тропе спускается тот самый жуткий профессор - тот, что смотрел на нее во время регистрации так, как голодный человек смотрит на курицу-гриль, и его глаза в очках обращались к ее груди, будто те вели беседу. Он растрепан, на нем то, что похоже на большой грязный рюкзак; его тяжесть явно нарушает равновесие профессора.