Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.
Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...
Бесплатные переводы в наших библиотеках:
BAR "EXTREME HORROR" 2.0 (ex-Splatterpunk 18+)
https://vk.com/club10897246
BAR "EXTREME HORROR" 18+
https://vk.com/club149945915
Пеппер нервничает, и это, в свою очередь, тревожит Маккейба. Колли не из тех, что лают на каждый шорох, - не то она бы уже давно свела его с ума. Здесь, в горах, они давно уживаются с кроликами, коровами, оленями, овцами и несметным количеством птиц. Пеппер усвоила это еще щенком, научилась различать привычные звуки многочисленных обитателей горы, и теперь редко поднимает голову из своего старого, потрепанного ивового короба в углу хижины.
Но сегодня вечером ее голова поднята, а шерсть на загривке ощетинилась. Карие глаза широко раскрыты, блестят от влаги и не отрываются от двери маленького бунгало, словно она чует за ней недоброе.
Маккейб сидит у камина. Воздух пропах дымом, сырые поленья, которые он поджег три часа назад, все еще потрескивают и шипят, выплевывая искры. Он смотрит, как собака неотрывно глядит на дверь, и сам склоняет голову, пытаясь уловить то, что встревожило его старую подругу. Как и следовало ожидать, он не слышит ничего, кроме ветра. Лет двадцать, да может быть даже и десять назад, у него был бы хоть жалкий шанс потягаться со слухом собаки, но теперь - увы. Оба они дожили до зимы своей жизни, однако в чуткости чувств Пеппер все еще даст ему фору.
Он нехотя поднимается. Колени хрустят громче, чем поленья в огне. Шершавой ладонью он упирается в поясницу, машинально разминая тупую, жгучую боль, что впускает в его тело холод, словно непрошеный постоялец. Пеппер на секунду бросает на него взгляд, в ее встревоженных глазах отражаются язычки пламени в очаге. Явно не желая отвлекаться от того, что ее так взволновало, она вновь оборачивается к двери.
- Ну что там, Пэп? - ласково спрашивает он. - Что тебя встревожило?
Собака тихо поскуливает, но на него не смотрит.
Днем гости здесь - редкость, ночью - и вовсе неслыханное дело. А уж если кто-то и набредает на их хижину, то добрые вести - самая маловероятная тому причина.
С вздохом натягивая бушлат, Маккейб видит, как Пеппер осторожно выбирается из своей лежанки и тяжелой поступью подходит к нему. Она слегка дрожит, и Маккейбу это решительно не нравится. Пусть она и в годах, он всегда считал ее бесстрашной. Он протягивает руку, чтобы приласкать ее, и сердце его сжимается от тревоги: собака опускает голову, будто боится, что ее сейчас ударят, - хотя он ни разу за все их совместные годы не поднял на нее руку.
Маккейб хмурится.
- Вот как раз в такие моменты жаль, что ты не умеешь говорить, - произносит он еле слышно.
Эта мысль не раз посещала его за те четыре года, что прошли с тех пор, как умерла его жена Сьюзен.
Застегнув пальто, он достает из угла у двери свою старую, выбеленную солнцем и временем сосновую трость, вырезанную когда-то вручную, и вновь переводит взгляд на собаку.
Ее голова по-прежнему опущена перед неведомой угрозой. Глядя на ее дрожь, Маккейб на миг задумывается, не отказаться ли от вылазки на холод и не позвонить ли лучше сержанту Лайонсу. Но почти тут же отгоняет от себя эту мысль. Лайонс - парень хоть куда, толковый и справедливый, но и пропойца порядочный. А раз на дворе среда, и час уже поздний, застать его в трезвом состоянии - шансы невелики. Уж он-то наверняка взвоет при одной только мысли о двадцати милях до горы, да еще и ради проверки того, что наверняка окажется не более чем блажью разнервничавшейся собаки. Вместо этого он что-то невнятно пробурчит, пообещает заглянуть с утра - и на том успокоится. Но Маккейб верит в чутье Пеппер безоговорочно, и ждать до утра ему не улыбается. Если он сейчас не выйдет и не посмотрит, что там, эта неизвестность будет мучить его всю ночь, и глаз ему не сомкнуть.
- Как ты думаешь, какие у меня шансы встретить за дверью демона или призрака, а, девочка? - обращается он к собаке.
Пеппер молчит. Она смотрит сквозь него на дверь, словно он, лишь произнеся это вслух, и впрямь стал бесплотной тенью.
И хотя старик и чувствует себя нелепо из-за этой нотки страха, что отозвалась в нем гулким эхом, он не может отрицать: собака встревожила его куда сильнее, чем это обычно бывает. В последний раз Пеппер была такой неспокойной много лет назад. Тогда он поднялся из-за обеденного стола и последовал за ней во двор, в тот ясный весенний вечер, и нашел свою Сьюзен, распластавшуюся на земле. Ее сердце было уже таким же безжизненным и холодным, как и камни, на которых она лежала. Корзина с бельем опрокинулась набок, а свежевыстиранное белье было разбросано вокруг ее головы и плеч.
Он не хочет вспоминать об этом сейчас - так же сильно, как не хочет ощущать на себе эти волны ужаса, что исходят от собаки и пронизывают его до самых костей.
Там, снаружи, творится что-то неладное, и Маккейб говорит себе, что будь в нем хоть капля благоразумия, он заперся бы внутри вместе со своей старой подругой и подождал до утра. Но затем он мысленно перечисляет всех, кто обычно попадает в переделки на склоне: молодежь в основном, да еще те безрассудные туристы, что лезут на пик, как следует не разведав путь.
Горный склон тут полон ловушек: бездонные провалы и расселины, прикрытые кустами, топи, что маскируются под заросшие поляны, и пласты рыхлого сланца, что уходят из-под ног в одно мгновение, отправляя путника кубарем вниз. Он и сам не раз видел, как людей снимали со склона вертолетом, отвечал на расспросы о пропавших парнях и девушках. Кто-то из них находился потом в плачевном состоянии, а кого-то - так и не находили. И всякий раз он чувствовал тонкий укол вины - за то, что не вмешался, не отговорил их, не указал на опасность или хотя бы не подсказал безопасный путь, если уж они так рвались вперед.
Он знает, конечно, что это глупо. Не ему нести ответственность за то, что другие делают по своей воле. Но факт остается фактом: никто здесь не знает гору так, как знает ее он - он ведь прожил на ней большую часть своей долгой жизни. И оттого чувствовал себя ее хранителем - и самой горы, и тех, кто отваживается пересечь ее негостеприимные границы. Маккейб - один из последних, для кого гора остается домом. Остальных давно проглотила притягательность большого города, да и неплодородные земли уже не могли прокормить тех, кто хотел жить сельским хозяйством.
Он знает, что гора таит опасность, но никогда по-настоящему ее не боялся, хоть и признавал, что есть в ней вещи, которым нет объяснения, которые не укладываются в голове.
Но сейчас, благодаря Пеппер, он ее боится.
- Ну, что стоишь, пошли тогда, - говорит он собаке, заставляя себя не поддаваться ее тревоге, не застыть на месте, парализованным страхом.
В последний раз с тоской глянув на огонь в очаге, он вздыхает, срывает с крючка фонарь и распахивает дверь в ночь.
Снаружи царит тишина. Ни птичьего посвиста, ни переклички зверей, ни предсмертного визга добычи. Склон слева от него уходит ввысь, поросший травой, пока не тонет в темном, сплошном поясе буков и дубов. Валуны, усеявшие равнину вокруг его хижины, кажутся в облачном лунном свете костлявыми, обглоданными суставами великана.
Пеппер, оставшись на пороге, тихо поскуливает у него за спиной. Серебряный колокольчик на ее ошейнике отчаянно позванивает - она, преодолевая себя, выполняет свой долг и нехотя выходит за хозяином из дома.
Сжавшись внутри от дурного предчувствия, Маккейб притворяет за ней дверь, бросает ей успокаивающее слово, которое та - несмотря на свою чуткость - будто бы и не слышит, и направляется к единственному, что показалось ему здесь, на горе, явно не на своем месте: тусклому янтарному отсвету костра где-то в чаще среди деревьев. Он полагает, что если и есть какая-то беда, то прячется она именно там. Чего он пока не ведает, так это истинной сути этой беды, и Маккейб возносит безмолвную молитву своей покойной жене, в надежде, что не придется пожалеть об этом отклике на зов тревоги.
Буря налетела на них внезапно, ненасытная и яростная, с ревом обрушившись с севера - словно они разбили лагерь на заброшенных, как им казалось, рельсах, и тут же на них, взрывая ночь ослепительным светом и оглушительным грохотом, на полном ходу врезался товарный поезд.
И вот их палатку уже разнесло в клочья, а они сами, запаниковав с той особой безрассудностью, что знакома лишь неопытным туристам, бежали вглубь темного леса, где само понятие направления растворилось перед насущной потребностью в укрытии.
- Майк? Ты ведь знаешь, куда мы идем?
- Конечно, детка.
Это была первая его ложь за эту поездку, и он опасался, что не последняя. Они заблудились, и в этом была его вина - да, в чем только она не была? - но Майк твердо решил не признаваться в этом, хотя бы чтобы не давать жене еще одного повода разочаровываться в нем.
- Ты уверен? - пронзительно кричит Эмма, и звук ее голоса тонет в порывах ветра и шуме ливня, а в свете фонаря проносятся, словно призрачные всадники, косые струи дождя.
Вокруг них, в приглушенной, почти подводной симфонии, колыхались и причудливо извивались омытые дождем заросли. Они были за много миль от чего бы то ни было. Повсюду стояли лишь деревья - высокие, непоколебимые, черные. Лесная подстилка, мягкая и пористая, после месяцев засухи жадно впитывала влагу и бестолково вязнувшие в ней ноги. А над самыми их головами буки, тополя и дубы сплели такой плотный полог, что он казался единым целым, и лишь ослепительно-яркие сполохи молний на мгновение прорезали теснящийся частокол стволов.
Майк остановился. Он рвался вперед, жаждал выбраться из этого бесконечного леса, но рад возможности передохнуть - еще с четверть мили назад дышать стало тяжело, а теперь он, казалось, втягивал в легкие не воздух, а раскаленную паклю. Ботинки, купленные специально для этого похода, сдирали кожу с пяток, и каждый шаг отзывался пронзительной болью. Он повернулся к жене и сыну, зная, что им нужны его уверенность и поддержка - да и ему самому они не помешали бы, - и с трудом перевесил через плечо тяжкий рюкзак, набитый вещами, малополезными до бури и ставшими совершенно бесполезными теперь, поправил свой желтый плащ, который бешено трепыхался на ветру, словно отчаянно жаждал с ним расстаться. Он понимал этот порыв, сейчас и сам он был не прочь сбежать от себя самого и от ситуации, в которую втравил их всех по собственной глупости.
Это была ошибка, и, вероятно, последняя, какую он успеет совершить в статусе женатого человека. А главная ирония заключалась в том, что эта вылазка задумывалась как попытка вдохнуть жизнь в их рассыпающийся брак. И он словно знал заранее, что удача - эта шлюха - в самый неподходящий момент выбьет у него из-под ног табуретку. Ведь последний раз, когда его везение хоть сколь-нибудь значительно менялось к лучшему, был еще до его тридцать первого дня рождения. Он тогда жил с родителями, не работал и глушил одиночество алкоголем, как вдруг в дверь постучала жизнерадостная блондинка. Ее миловидное лицо озаряла заученная, типично республиканская улыбка, и она с пафосом вещала о пользе переизбрания Джорджа Буша-старшего. Потребовалась невероятная, несвойственная ему смелость, чтобы пригласить на свидание девушку, которая была явно не в его весовой категории - казалось, они даже дышали разным воздухом. И то, что она ответила "да", должно было быть чистейшей случайностью, каким-то сбоем в матрице мироздания. А уж то, что он не сплоховал на последующих встречах, что она не разглядела - или сделала вид, что не разглядела, - его неуверенность, которая преследовала его по пятам, как голодный шакал, которого он когда-то, по глупости, прикормил и теперь не мог отвязаться, - это и вовсе было чудом.
Та самая блондинка уже не была так хороша собой, и он понимал, что дело тут не только в непогоде. Ее красный плащ облегал тело, утратившее форму под гнетом прожитых лет, разочарований и постоянного стресса от жизни с мужчиной, сломленным неподъемной тяжестью собственных провалов и несбывшихся амбиций. Ее волосы, потускневшие и выцветшие ровно настолько, насколько поблекли и ее надежды на него, мокрыми прядями прилипли к бледному лицу, но не могли скрыть немого вопроса в глазах, потемневших от тени, которую отбрасывало его присутствие в их браке.
- Думаю, да, - говорит он ей, и даже для его собственного слуха это отзывается однозначным "нет".
Но ложь рождается все легче, чем глубже они уходят в лес, и ему уже все равно, что она стала прозрачнее этих дождевых призраков, что скачут в лучах их фонарей. Он видит по ее лицу, по тому, как она сжимается, пытаясь защититься от яростных ударов стихии, что она распознала ложь, но не решается уличить его - особенно сейчас, когда расплата за разоблачение падет не на нее одну. С иссякшей, безвольной улыбкой она отворачивается и опускается на колени на промокший, дымящийся на ветру ковер из прелых листьев. Коди, их тринадцатилетний сын, бесшумно бредущий следом с вызывающим зависть безразличием, выхватывает лучом фонаря ее лицо.
Мальчик улыбается, и когда его взгляд скользит с лица матери на истерзанный бурей лес, Майк замечает в его глазах две яркие искорки изумления - и чувствует, как у него в горле застревает ком. В этом мальчике жил дух, которого он никак не мог унаследовать от своих родителей. Истоки его жизнерадостного характера были для них загадкой. В уголках глаз Майка навернулись слезы, и он даже не пытается их смахнуть. Дождь все скроет.
Я не хочу потерять сына, - проносится у него в голове.