Анна

– Мелани, можно попросить вас спуститься к остальным и сказать, что сейчас будет еще одно собрание? Подождите меня в гостиной, я скоро приду.

Мелани с тоской смотрит на бельевой шкаф:

– Но я хотела принять душ.

– Простите, я все понимаю. Но собрание вряд ли затянется надолго, так что после него вы сможете сделать все, что нужно.

– Анна, дело в Треворе? Сомневаюсь, что сегодня мы придумаем что-то новое на этот счет.

– На повестке дня еще несколько вопросов.

Нащупав в кармане служебный ключ, я молюсь про себя, чтобы она поскорее пошла на первый этаж. Если мы задержимся здесь еще на какое-то время, другие гости решат подняться к себе. А мне нужно, чтобы все они были в одном месте – тогда я смогу спокойно обыскать их номера.

– Ну раз вы настаиваете…

Мелани неохотно выходит в коридор и захлопывает за собой дверь.

Дождавшись, пока она скроется из виду, я открываю номер Тревора. На самом деле я на сто процентов уверена, что Тревор не имеет никакого отношения к моим злоключениям: он пытается облегчить свое состояние при помощи «Валиума», наверняка для него каждый день превращается в сущий ад.

В номере пусто. Зубная щетка и паста исчезли, стоявший на полу рюкзак тоже. О том, что здесь вообще кто-то жил, говорит лишь слегка примятая постель. Закрыв дверь в номер Тревора, я думаю, к кому бы заглянуть дальше. Только что мне довелось побывать у Мелани и Малкольма, а к Джо я заходила после ночного инцидента с Кэти. Забежать к Кэти? Ее я вычеркнула из списка подозреваемых. Если бы она была дочерью Питера Кросса, тогда у нее мог быть мотив следить за мной, но я уже выяснила, что с Питером у нее нет ничего общего. Остаются Фиона и Кристин. Номер Фионы ближе, поэтому я открываю его. В отличие от комнаты Мелани и Малкольма, где стоял запах сырой одежды, в спальне Фионы гораздо приятнее. В воздухе витает аромат ее духов, на столике аккуратно расставлены туалетные принадлежности, средства для макияжа и ухода за волосами. Фиона полностью распаковала все свои вещи, в то время как другие гости предпочли этого не делать. В ее шкафу стоит пустой рюкзак, одежда разложена по ящикам комода. Я принимаюсь рыться в ее вещах, краем глаза следя за дверью и замирая от любого шума вроде грохота труб или скрипа деревянных балок. Во всех ящиках только одежда, никаких посторонних предметов, но в верхнем я натыкаюсь на кошелек. Мои руки дрожат, когда я начинаю перебирать ее карточки. Все они выданы на имя «Фиона Гардинер», равно как и водительские права. В них указаны дата рождения – пятнадцатое августа тысяча девятьсот восемьдесят третьего года (значит, ей почти тридцать пять) – и адрес: Лондон, Уимпол-стрит, 15А. Больше в кошельке нет ничего примечательного, кроме маленькой распечатанной открытки со словами: «Для целого мира ты всего лишь человек, но для одного человека ты целый мир». Внизу размашистым почерком написано: Люблю тебя, Фи. Твой М. Целую.

М.? Наверняка это тот самый бывший Фионы, о котором она говорила, когда мы ходили проверять топливный бак. Я уже хочу засунуть открытку обратно в кошелек, но вдруг останавливаюсь.

У меня перед глазами всплывает лицо Мохаммеда, сидящего рядом со мной на пассажирском сиденье. Его голова запрокинута назад, а из слегка приоткрытого рта доносится тихий храп. Что, если Фиона была девушкой Мо? Насколько я знаю, он как раз встречался с кем-то постарше. Помню, как Фредди подкалывал Мо после того, как увидел фото его подружки. Он сказал, что тот встречается с любительницей парней помладше, но ее имени я не расслышала и переспрашивать не стала. Да и с чего бы? Их личная жизнь не мое дело. По крайней мере, раньше я считала именно так. Только теперь до меня доходит, как мало я знала о своих коллегах.

Но зачем Фионе следить за мной? Она говорила, что парень бросил ее ни с того ни с сего. Даже если это был Мо, почему Фиона хочет, чтобы я «уснула», ведь он остался жив? Может, она считает, что их расставание – моя вина?

Вложив открытку в кошелек, я кладу его на место и подхожу к прикроватному столику, на котором, рядом со стаканом воды, лежит мобильник. Я беру его и нажимаю на кнопку внизу экрана. Экран загорается, но на телефоне установлен пароль. Картинка на заднем фоне выглядит вполне себе обычно: тропический пляж с кристально чистой водой. Никаких фотографий или чего-то намекающего на Мо. Проведя пальцем вверх, я пытаюсь ввести пароль наугад.

1234

Неверный ПИН-код.

4321

Неверный ПИН-код.

Я пробую набрать первые четыре цифры даты ее рождения, как вдруг на этаже слышится какой-то скрип. Держа мобильник за спиной, я подкрадываюсь к двери и осторожно выглядываю в коридор, но там никого нет. Я глубоко вдыхаю. Нужно рискнуть еще раз.

1508

Неверный ПИН-код.

0883

Неверный ПИН-код.

Черт. Можно часами тыкать в эти цифры, а мне надо бы успеть осмотреть номер Кристин. Нехотя положив телефон Фионы на столик, я приподнимаю матрас. Пусто. В шкафу тоже никаких сюрпризов. Если это Фиона пришла по мою душу, ей прекрасно удается держать все в тайне.

Открывая дверь в номер Кристин, я чувствую угрызения совести. Миссис Сомс немногим старше моей мамы, а моя мама была бы очень сильно недовольна, если бы кто-нибудь посторонний вздумал копаться в ее вещах. Когда я была подростком, она устроила мне самую настоящую головомойку за то, что в ее отсутствие я решила поискать расческу у нее в комоде. Даже не представляю, как мама узнала, что я рылась в ее вещах, но она была вне себя от злости.

У Кристин еще опрятнее, чем у Фионы. На столе, тумбочке, полках пусто, исчезла даже бутылка виски, которая стояла здесь некоторое время назад. В отличие от Фионы, Кристин разложила не все вещи. В шкафу висят брюки, свитера и несколько шарфов в цветочек, но в рюкзаке еще остались три пары носков, прозрачный пенал с ручками внутри, чехол для очков и аптечка. Я уже протягиваю руку к аптечке, как вдруг мне на глаза попадается книга. От времени ее обложка истрепалась и покоробилась, а пожелтевшие страницы пошли волнами.

«Книга сна: стихотворения»

Мне становится не по себе, когда я вижу на обложке блеклый сельский пейзаж: зловещие силуэты голых деревьев на фоне огромной желтой луны.

Название книги связано со сном, но наверняка это всего лишь совпадение. Нет ничего удивительного в том, что Кристин интересуется поэзией, ведь раньше она работала в школе.

Если только она не врет.

Открыв оглавление, я читаю:

Сэр Филип Сидни. Сонет 39 («Приди, о Сон, забвение забот…»[25])

Уильям Шекспир. Сонет 27 («Трудами изнурен, хочу уснуть…»[26])

Томас Деккер. «Сны златые»

Уильям Блейк. «Колыбельная»

Уильям Вордсворт. «Посвящается Сну»

Я быстро просматриваю страницы, стихотворения мелькают одно за другим, но вдруг я останавливаюсь, заметив внутри что-то ярко-желтое.

Памяти

Эмили и Евы Гэппер Тринадцатого февраля две тысячи пятнадцатого года скончалась Эмили Гэппер, преданная жена и мать. Она ушла на небеса к нашей любимой доченьке Еве Гэппер. Утешаю себя лишь тем, что теперь вы снова вместе.

Мои дорогие девочки, вы всегда живы в моем сердце.

Люблю вас и очень скучаю…

Это некролог, трогательное признание в любви к умершему. Вырезка из газеты, наклеенная поверх одного из стихотворений. Листая дальше, я нахожу и другие некрологи: нежное обращение к девушке по имени Ахтар, прощание с завсегдатаем паба по прозвищу Кудрявый, теплые воспоминания о тетушке Мэри и слова скорби в адрес человека по имени Дерек Сандерс. На страницы наклеена целая куча таких вырезок. Когда я рассматриваю их, меня охватывает какое-то странное чувство, словно я оказалась во сне. Ладно бы Кристин в память об ушедшем родственнике вырезала его некролог из газеты и вклеила в любимую книгу. Но нет, это целый каталог смертей.

У меня так дрожат руки, что книга выскальзывает и падает на пол. Когда она ударяется о ковер, из нее вылетает маленький листок бумаги. Он приземляется у моих ног. Это не газетная вырезка. По размеру он такой же, как и остальные вклейки, но текст написан от руки, а в уголке листка виднеется логотип отеля «Бэй Вью»:

Памяти

Дэвида Аллана Кэмпбелла

? – 5 июня 2018

Всегда будем помнить Дэвида Кэмпбелла, владельца гостиницы, коллегу и друга.

Он боролся за жизнь, но все же уснул вечным сном…

Кажется, что у меня выбили землю из-под ног и теперь я парю где-то в вышине, страшась того, что в любую минуту могу камнем рухнуть вниз. Я хватаюсь за край матраса, но при этом совсем не ощущаю его грубой ткани. Я вообще ничего не ощущаю. Сердце замерло в груди, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Зачем Кристин написала некролог Дэвида и что значит «он боролся за жизнь»? Она же пыталась его спасти. Или нет?

На ватных ногах я поднимаюсь с кровати, затем пододвигаю к себе стоящий рядом рюкзак и запускаю руку внутрь. Что еще скрывает Кристин?

Звук приближающихся голосов приводит меня в ужас.

Бросив книгу обратно в рюкзак, я мигом вылетаю из номера и трясущимися руками поворачиваю ключ в замке. Мой пульс зашкаливает. Я уже собираюсь бежать к себе, но прежде, чем успеваю сделать хоть шаг, на лестнице появляется Кристин.

Вечная память

Памяти

Дорогого Стэна Эрика Холлоуэя

Уснуть.

Мы так жаждем уснуть, погрузиться в блаженную темноту, которая примет нас в свои объятия и спрячет от мирских тревог. Жизнь – мýка, сон – избавление от нее. Колыбель, в которую мы возвращаемся, когда тело начинает нас подводить, а разум устает от тягот. Иногда мы пытаемся бороться. Сопротивляемся, чтобы не уснуть. Чувство вины или излишняя привязанность удерживают нас на этой земле, и мы слишком боимся неизвестности.

В двадцать пять я впервые помогла человеку уснуть. Ее звали Эйлин Катерберт, ей было восемьдесят семь. Она попала в нашу больницу из дома престарелых после перенесенного инсульта, и за те два дня, что она находилась в реанимации, ее так никто и не навестил. В медицинской карточке ближайшим родственником Эйлин значилась женщина по имени Миллисент Уайт, менеджер дома престарелых «Солнечный свет». То есть человек, указанный как ее родня, на самом деле был ей совсем чужим? Сама мысль об этом расстроила меня до глубины души. Я не обнаружила у Эйлин обручального кольца. Дети, если они вообще у нее были, уже явно перестали считать мать неотъемлемой частью своей жизни, или же она и вовсе пережила их самих. Вернувшись домой после смены, я все думала об этой пациентке. Что ждет Эйлин после выписки? Половина тела у нее парализована. Она больше не сможет самостоятельно есть, не сможет говорить и наверняка не сможет ходить. Мы обрекаем ее на неполноценную жизнь, и это ужасно. Животное в таком состоянии уже давно усыпили бы, чтобы оно зря не мучилось.

На следующий день, придя на работу, я взяла Эйлин за руку, погладила ее по поредевшим седым волосам на розовой шелушащейся голове и пообещала помочь. Она посмотрела на меня тусклым взглядом своих голубых глаз, и уголок ее перекошенного рта безобразно скривился. Сомнений быть не могло. Она хотела уснуть.

В том, как Эйлин Катерберт опустила веки и отправилась в блаженные объятия небытия, было что-то прекрасное. Мне посчастливилось увидеть ее последний вздох. Сказав ей не сопротивляться сну, я взяла ее за руку так же, как много лет назад взяла за руку свою маму. В ту минуту, когда грудь Эйлин опустилась в последний раз, а рука, лежащая в моей ладони, совсем ослабла, я почувствовала, что меня переполняет любовь.

Чем дальше, тем сложнее мне становилось помогать людям уснуть, но я продолжала делать это несмотря ни на что. Продолжала в память о маме, ведь она так много вытерпела прежде, чем найти утешение во сне. Я помогла матери, которая выжила в автомобильной аварии, но потеряла свое дитя, поскорее встретиться с ним снова. Помогла пострадавшей от кислоты женщине забыть о боли и изуродованном теле. Помогла красноносому старичку, чьим лучшим другом была кружка эля.

Нет, я не ангел милосердия. Я скверный человек со своими недостатками, но мне не чужды сострадание и участие. А еще я очень целеустремленная. Это мое самое сильное качество.