Мохаммед отворачивается и смотрит в противоположную сторону, когда излучающие оптимизм родители с улыбкой заходят в палату.
– Милый, все хорошо? – Мама обходит кровать и садится у изголовья. Теперь ему придется смотреть на нее. Она сжимает руку Мо в своей руке. – Прости, мы немного опоздали. На дорогах жуткие пробки. Правда, Али?
Папа кивает:
– Хуже некуда. Как ты, сынок?
Мохаммед молчит. Он знает: родители хотят услышать, что их сыну уже лучше и он верит в счастливый исход. Но это совсем не так. Настроение у него отвратительное, реабилитационный центр и его изувеченных, морально сломленных пациентов он просто ненавидит, а будущее кажется огромной черной дырой. Но сказать им об этом Мохаммед не может. Его родители и без того как будто постарели на десять лет за последние три месяца.
– Доктор не говорил, когда тебя выпишут? – интересуется мама.
Мо вздыхает. Он не может винить маму за то, что она задает этот вопрос всякий раз, когда приходит к нему. Он и сам каждый день спрашивает об этом своего врача, но пока не добился ничего, кроме «может быть, через несколько месяцев».
– Нет, – отвечает он маме. – Еще не говорил.
– В правой ноге ничего нового не чувствуешь? – обращается к нему отец. – В прошлый раз ты сказал, что у тебя получается немного напрягать мышцу бедра.
Для Мохаммеда это открытие стало единственным лучиком надежды во мраке неизвестности.
– Мышца по-прежнему напрягается, но ногами я пошевелить так и не могу.
– Ты видел новости? – Мама кивает в сторону телевизора, висящего напротив.
Не в силах ответить, Мохаммед лишь кивает. Когда новости запестрели заголовками о Стиве, а в эфире показали кадры его задержания, Мо стало дурно. На секунду он с ужасом подумал, что жертвой покушения стала Анна, и даже почувствовал своего рода облегчение, узнав, о ком идет речь на самом деле. Слушая новостной сюжет, он вспоминал, как сидевший у его постели Лэнг рассуждал о несправедливости приговора, о том, что, если бы Донна зашла в первый попавшийся магазин и зарезала там двух человек, она провела бы в тюрьме всю оставшуюся жизнь, а не какие-то жалкие два года. Стив говорил, что сон нельзя считать оправданием ее халатности, ведь огромная фура, как и нож, может послужить оружием. Лежа на больничных подушках и сочувственно мыча, Мо и представить не мог, что Стив Лэнг не изливал душу в попытке смириться с гибелью сына, – нет, он планировал убийство.
Мохаммед закрывает глаза, и из-под его ресниц к уху скатывается одинокая слезинка.
– Мо? – Мама крепче сжимает его руку. – Милый, скажи что-нибудь. Что с тобой?
Он отворачивается. Ему не хочется говорить об этом, но чувство вины гложет его, обжигает нутро.
– Я ничем не лучше Стива, – шепчет он.
– Что, прости?
– Она спросила меня… – Мо набирает воздуха в грудь. – Она спросила меня, не хочу ли я поговорить с Анной.
– О ком ты, милый? Кто тебя спросил?
Мо слышит мамин вопрос, но ответить на него сейчас не может. Если он сию же минуту не расскажет об этом, муки совести так и будут жечь его душу, вынуждая его чувствовать себя самым мерзким человеком на земле.
– Она думала, я захочу поговорить с Анной, но я сказал, что не желаю ее видеть, что авария произошла по ее вине, и я был бы рад… – Мама молчит, но Мо слышит, как она напряженно затаила дыхание. – …и я был бы рад, если бы она умерла.