Дэни Миллер ровно сидит на своей койке, прислонившись спиной к стене и свесив ноги. На противоположной стене висят фотографии. Дэни смотрит на них до тех пор, пока они не начинают плыть перед глазами, словно цветная карусель. В отличие от сокамерницы, над ее койкой нет приклеенных зубной пастой снимков. Дэни не хочется, чтобы мерзкие шлюхи лезли в ее личную жизнь или пялились на ее дочь. Только попробовали бы сказать какую-нибудь гадость про ее малышку, она бы им показала. Глядя на цветные пятна напротив, Дэни сосредоточенно пытается вспомнить лицо своей трехлетней дочурки во всех подробностях, пока наконец не видит как наяву вьющиеся светлые волосы, большие карие глаза, маленький курносый носик и невероятно мягкие щечки. Она представляет свою мать, брюнетку с отросшими седыми корнями, которая наклоняется над розовой кроваткой с балдахином и берет Мэйзи на руки, обнимает и целует. Дэни надеется, что в ее отсутствие мать не будет просить Мэйзи обращаться к ней «мамочка», «мамуля» и тому подобное. Пусть называет бабушкой, бабулей, ба, но только не мамой. Мама Мэйзи – Дэни, и так будет всегда.
Вот почему она все это делает. Не потому, что слетела с катушек, хотя ее вполне устраивает, что другие заключенные так считают. Это гарантия ее безопасности, ведь они десять раз подумают, прежде чем решат до нее докопаться. «Она никогда ничего не добьется». Как много раз ей приходилось слышать эти слова. Когда Дэни была подростком, они ужасно ее бесили, но теперь… что ж… есть вещи, которые нельзя изменить. Но Мэйзи ждет иная жизнь. Мэйзи не такая, как ее мать. Она умненькая и очень-очень красивая. Разумеется, чтобы преуспеть в этом мире, нужны еще и деньги, поэтому, когда Мэйзи исполнится восемнадцать, она получит толстую пачку купюр. Если, конечно, ее засранец-отец не приберет эти деньги к рукам раньше срока. С тех пор как Дэни посадили, она ничего не слышала о Дэле. Наверняка нашел себе нового вора, который будет делать свое дело, лишь бы только Дэл мог закидываться наркотой по четыре раза на дню. Господи, и почему она поверила во всю эту чушь о том, что она его единственная? Сейчас, уже в завязке, она видит Дэла насквозь.
Дэни поднимается с койки, оглядывается, чтобы проверить, нет ли кого поблизости, затем просовывает руку в дырку, которую проделала в своем тонком матрасе, и вынимает оттуда зубную щетку. Она проводит большим пальцем по заостренному концу щетки, там, где пластик оплавился и загрубел. Не Дэни сделала заточку. Она получила ее от той толстухи, которая предложила ей подзаработать деньжат. Дэни прячет щетку себе в лифчик, достает из сумки кофту и, расправив плечи, выходит из камеры с высоко поднятой головой. Это просто работа, говорит она самой себе, идя по коридору. Просто работа, которая приближает ее к цели.
Когда Дэни заходит в камеру и закрывает за собой дверь, заключенная вздрагивает от неожиданности. Книга падает у нее из рук, женщина прислоняется к стене, широко раскрыв глаза от страха. Дэни становится немного легче. Хорошо, что бедолага напугана. Значит, сопротивляться не будет. Не будет давать отпор. Но действовать нужно быстро. А еще надо бы сделать так, чтобы женщина вела себя тихо.
– Ты Донна? – спрашивает Дэни.
Заключенная кивает. Толстая сучка с жидкими волосами, забранными в конский хвост, и огромными сиськами, нависающими над таким же огромным животом. Кажется, у нее совсем нет шеи. Она явно одна из тех, кто целыми днями сидит на заднице, запихивая сосиски в тесте в свой вечно голодный рот.
– Так ты Донна Фаррелл?
Женщина снова кивает. Она хватается за свое пухлое лицо, ее пальцы подрагивают. «Будто подает морзянкой сигнал „помогите же мне, вашу мать“», – улыбаясь, думает Дэни. Но улыбка быстро сходит с ее лица.
– Ты убила двоих человек, – говорит она.
– Я… я…
Взгляд будущей жертвы мечется от своей зловещей посетительницы к двери камеры. Испуг Донны становится заметнее, Дэни видит это и чувствует запах страха, пробивающийся сквозь запах тела и сладостей. Дэни нельзя медлить, ведь Донна может закричать или попытаться сделать ноги.
– А ведь ты могла убить ребенка, – продолжает она. – Моего ребенка.
Разумеется, с ее девочкой такого бы не произошло. Мэйзи никогда не вывозили за пределы Кроули[19], но, произнося эту фразу, Дэни чувствует себя сильной, властной и в праве совершить возмездие.
– Ты села на два года, – говорит она, повторяя чужие слова. – Я получила больше, хотя никого даже пальцем не тронула. Несправедливо, правда? Так не должно быть.
– Не надо, – просит Донна, когда Дэни достает заточку и крепко сжимает ее в руке. – Нет. Не надо. Не делай этого.
Дэни прикидывает, как ей лучше поступить. Если напасть на Донну прямо сейчас, когда ее жертва сидит в углу, сжавшись в огромный толстый комок, та может дать сдачи или даже вырвать у нее оружие. Надо, чтобы Донна поднялась с койки, тогда пырнуть ее куда-нибудь в уязвимое место будет гораздо проще – если, конечно, все уязвимые места на ее теле окончательно не заплыли жиром.
– Встань, – приказывает она. – Встань с койки.
Донна подчиняется. Она выползает из угла и поднимается на ноги. Когда она поворачивается к Дэни, то делает глубокий вдох, ее грудь вздымается, но крик не вырывается из приоткрытых губ. Сначала его подавляет рука Дэни, затем – длинное пластиковое острие, которое, пройдя сквозь одежду, вонзается в плоть.
С силой закрыв рот Донны, Дэни прижимает ее голову к стене. Ноги женщины подкашиваются, и она оседает на пол.
– Ничего личного, – говорит Дэни, вытаскивая из живота Донны заточку и отшатываясь назад. Кровь хлещет из раны и стекает по ногам жертвы.
Дэни снимает усеянную красными брызгами кофту и заворачивает в нее самодельное оружие. Затем берет с полки одну из кофт Донны и напяливает ее. Из-за разницы в размерах Дэни просто утопает в ней, но все же одобрительно кивает и выходит из камеры.
Иногда ты просто должен сделать то, что должен.