Даже с помощью домочадцев Дзюитиро с трудом держался на ногах. Кончилось тем, что он согласился поехать в крупную токийскую больницу, в акушерском отделении которой обследовалась Акико. На обследование нужно было время, но врач заподозрил у Дзюитиро язву желудка и настоял на срочной госпитализации.

Узнав об этом, Кадзуо приехал в больницу, но едва мог смотреть отцу в глаза. Ему рассказали, что Дзюитиро резко стало плохо после визита троих из Сэндая. Со дня их последней встречи отец сильно исхудал. Когда он откинул одеяло и протянул Кадзуо руку, тот поразился, какая она тонкая, и заторопился, сославшись на сильную занятость, хотя в последнее время Куроки не давал ему никакой работы. Выйдя из больницы, Кадзуо не знал, как убить время, и без всякого интереса посмотрел подряд три фильма.

Несколько дней Дзюитиро обследовали, после чего сделали операцию. Кадзуо вместе с матерью и сестрой ждал результатов в приемном покое. Операция длилась всего полчаса, и отца, еще не отошедшего от наркоза, отвезли в палату. Кадзуо хотел пройти туда же, но его остановил врач и попросил прикурить.

С зажженной сигаретой в руке врач спросил:

– Не рассказывайте матери и сестре, и тем более отцу. Я могу на вас рассчитывать?

Кадзуо кивнул, и врач сообщил, что у Дзюитиро рак желудка в последней стадии. Операция оказалась бесполезной – разрезали и тут же зашили обратно. Жить ему осталось недолго.

Кадзуо не представлял, как после такого известия разговаривать с матерью и сестрой. Он решил подождать, пока пройдет первое потрясение, вышел на балкон четвертого этажа и посмотрел на улицу. Близилось лето. Оставшись один, он не смог сдержать слезы.

Кадзуо представил, как отца везли из операционной и отцовский нос выступал под белой простыней, которая покрывала лицо. «Что за нелепый у тебя нос! Глупее не придумаешь. Я сделаю из твоего стариковского носа настоящую трагедию. Ты сам этого хочешь».

Клятва, которую он в душе дал Куроки, принесла плоды гораздо быстрее, чем он ожидал. И это было совсем не то, чего он хотел. Нити его желаний где-то запутались и привели к непредвиденной ситуации. «Наверное, именно это люди считают грехом», – подумал Кадзуо. Его впервые в жизни охватили такие глубокие человеческие эмоции.

Приближался День детей, и над крышами домов развевались на ветру разноцветные карпы. На верхушках шестов, к которым они были привязаны, сверкали ягурумы[73]. Обычно Кадзуо наблюдал за развевавшимися в небесах карпами с холодной отрешенностью или даже враждебностью к людям и, конечно, без слез. Но сейчас его чувства изменились. Казалось, его печаль кружилась под ту же мелодию, которая вдохновляла золотых и черных карпов, беззаботно плавающих в небе. Ослепительное солнце и тени прорезали в городских кварталах четкие пятна света и тьмы. Все сплеталось и кружилось в медленном танце эмоций. Один и тот же предмет, попадая в тень, принимал форму печали, а когда выходил на солнце, становился карпом с ярким, наполненным ветром хвостом. Кадзуо размышлял об этом, и ему казалось, что он улавливает важную связь между людьми и инопланетянами.

Кадзуо не знал, что делать с эмоциями. Он оказался лицом к лицу с двумя противоречивыми явлениями: смертью отца и гибелью лишь физической оболочки, временного пристанища пришельца с другой планеты. Дзюитиро-инопланетянин предал его, но он скорбел о смерти Дзюитиро-отца. Кадзуо понимал, что его нелепые слезы разрушают прочную связь между этими двумя реальностями. Он облокотился на металлические перила балкона и заплакал еще сильнее.

Кадзуо не заметил, как сзади подошла Акико. Он удивленно обернулся, и сестра увидела его мокрое лицо.

Слезы брата, по-видимому, нисколько не тронули Акико. Ее прекрасное лицо утратило недавнюю томную мягкость и теплоту, и знакомое холодное презрение вновь отразилось в ее миндалевидных глазах и четко очерченных губах.

– Плачешь? Понятно. Рак, да?

– Нет. – Отрицание прозвучало так неуклюже, что лучше бы Кадзуо ничего не говорил. Поняв это, он попробовал как-то исправить положение. – Доктор просил меня ничего не говорить папе. И тебе с мамой тоже. Уже слишком поздно. Ему недолго осталось.

– Маме точно не надо говорить. Для нее это станет ужасным ударом.

Акико вспомнила, как повела себя мать, когда они ходили с ней в больницу весной.

– Хорошо, что ты понимаешь, – сказал Кадзуо, но у него тут же мелькнула тревожная мысль, что Акико не упомянула об отце. – Папе тоже не говори. Не вздумай ему сказать. Ты ведь понимаешь, да?

Акико ничего не ответила.

Кадзуо подумал, что сестра плачет, и молча отвернулся, но рыданий так и не услышал. Он снова взглянул на Акико и не увидел в ее глазах ни слезинки. От выражения ее лица Кадзуо вздрогнул. Казалось, она смотрит в пустую комнату, ищет признаки жизни по ту сторону стекла, покрытого хрупкими кристаллами ее эмоций.

– Помнишь, что сказала мама в ноябре на горе Ракан, когда светало? «Мы же с вами не люди. Нельзя об этом забывать. Ни на минуту».

– Но папа живет в теле человека. – Впервые печаль Кадзуо уступила место раздражению. – У него болезнь, которой болеют люди. Он чувствует боль, какую чувствуют они. Так почему?..

Акико резко прервала его:

– Но смерть папы – это не смерть человека. Мы должны об этом помнить.

* * *

Дзюитиро сняли швы, и ему стало немного лучше. Иёко занималась домашними делами в Ханно, Акико дежурила в больнице. Общество вселенской дружбы предложило помощь по уходу за больным, чтобы Иёко и Акико могли отдохнуть, но Дзюитиро решительно отказался. Тем не менее члены Общества навещали его в течение дня и помогали принимать посетителей. В тот день после обеда пришли трое его бывших одноклассников по школе высшей ступени: Сатоми, директор общего департамента компании «Тодзай дэнки», Маэда, директор «Дай Ниппон хитокину» и Оцу, владелец магазина тканей. Они сидели у постели Дзюитиро и шумно обсуждали работу и состояние экономики. Больной устал от разговоров и задремал, но посетители уходить не собирались. Вдруг Дзюитиро резко сел на кровати и воскликнул, уставившись в пустоту, как будто увидел перед собой что-то ужасное:

– Вы опять!

– Ты о чем? Что значит: «Вы опять?» Мы в первый раз пришли. Дел очень много, ты же знаешь. Да и скучно здесь у вас, часто приходить незачем.

– Осуги, ты заболел, потому что слишком несговорчивый. Вот поправишься, и мы дадим тебе пару уроков, как обращаться с вином и женщинами. А жены твоей нет сегодня?

Дзюитиро пребывал между сном и явью, поэтому принял одноклассников за троих из Сэндая.

Уходя, посетители снисходительно шепнули Акико:

– Понимаешь, мы специально так шумели, потому что переживаем за него. Надо побольше оптимизма, как у нас было в школе. Это лучший способ взбодрить больного, придать ему сил. Когда люди приходят и сидят, как на поминках, больному становится еще хуже. Постараемся опять его навестить. А вы немного отдохните, берегите себя.

Пока Акико провожала их до лифта, все трое настойчиво пытались выяснить, чем на самом деле болен Дзюитиро, узнать любые подробности. Уже заходя в лифт, Оцу бросил острый взгляд на живот Акико. Когда двери лифта закрылись, до нее донеслись обрывки разговора:

– Да, это вопрос времени. Они не говорят, но это рак. Тяжелый случай. Вот бедняга.

– А вы видели? У дочки живот выпирает.

Вернувшись в палату, Акико посмотрела на отца. Глаза его были закрыты, изможденное лицо как будто переменилось. Возможно, слегка округлилось. Вскоре пришел врач с обходом, и на свой вопрос Акико получила уклончивый и неутешительный ответ. Она поняла, что ошиблась с выводами: отец не поправлялся, у него появились первые признаки отека.

* * *

Наступила ночь. Акико уговорила заботливых членов Общества вселенской дружбы разойтись по домам и осталась одна. Приоткрыла окно, чтобы впустить теплый воздух, и села рядом на стул. Внизу на улице сияли неоновые огни. Назойливее всего лезла в глаза неоновая вывеска с логотипом прохладительного напитка – красной буддийской свастикой, вращающейся среди языков пламени. Это яркое сияние проецировало в ночное небо человеческую тревогу, заманивая людей исходящей от него нервной пульсацией.

Вдруг в животе Акико что-то слегка шевельнулось. Впервые она почувствовала такое движение месяц назад и с тех пор привыкла к этим внезапным непредсказуемым микротрясениям. Казалось, что в такие минуты горячая тьма в животе рассеивалась, и ее пронзали маленькие стремительные молнии. Шевельнулось и снова замерло. Все ощущения и эмоции Акико сосредоточились на необъятной темноте внутри нее.

Отец вдруг приподнялся, хотя она думала, что он спит.

– Прости, что в таком состоянии тебе приходится тратить на меня силы. Береги себя, не переутомляйся. Вот поправлюсь – куплю тебе все, что захочешь. Правда, пока неясно, когда поправлюсь. Но уже не так болит, как после операции. Вполне терпимо. Последнее время у меня было очень много дел. Поправлюсь, и тогда немного отвлечемся. Поедем с тобой в путешествие, сходим в театр или на концерт.

Акико разозлило, что в нескольких коротких фразах отец трижды сказал «поправлюсь». Ее беспокоила проявленная отцом слабость, его слепая человеческая надежда. Раньше его дух летал повсюду в небесах, а теперь вдруг оказался заточен в куске плоти, маленьком осколке тьмы размером с человеческое тело.

В последнее время тупая боль мешала отцу спать по ночам. Спина и грудь болели сильнее, чем шрам от скальпеля хирурга.

– Не могла бы ты потереть мне спину?

Голос Дзюитиро был слабым, почти жалким. Его умоляющий тон и слова показали Акико, что отец переживает не столько физический, сколько духовный крах.

«Он стал как все. Обыкновенным больным человеком», – подумала она.

Дзюитиро с трудом перевернулся в постели на живот. Акико придвинула стул к кровати и просунула свои прекрасные белые руки под одеяло, к отцовской спине. Прекрасные белые руки, подобные паутине звездной туманности в черной пустоте Вселенной.

Однако эти руки коснулись не холодного космоса, а горячей, обессилевшей, дурно пахнущей человеческой плоти. Ее руки почувствовали грань, за которой было отвращение. Акико замерла, понимая, что не сможет протянуть руку за эту грань. Рак и больной человеческий дух, цепляющийся за надежду. Несколько грецких орехов в окружении увядших листьев…

Мягко поглаживая отца по спине, Акико воспользовалась тем, что он отвернулся, и, полагая, что такая возможность может больше не представиться, задала вопрос, который давно не давал ей покоя:

– Папа, вернувшись из Канадзавы, ты сказал, что Такэмия-сан, скорее всего, с Венеры и вернулся туда, оставив меня здесь.

– Да, так и было. – Дзюитиро дернул спиной, как исхудавший кролик.

– Это правда?

Чем мягче и спокойнее руки дочери массировали спину Дзюитиро, тем больше кончики ее пальцев наполняли его ощущением того, как много значит этот вопрос для Акико и как долго копились у нее эмоции. Но в его нынешнем состоянии это было слишком тяжелое бремя. Дзюитиро так любил наблюдать свысока за эмоциями других людей, они были для него настолько прозрачными и очевидными, что казались ему сейчас бесполезным хрупким механизмом. И он ответил небрежно:

– Конечно. Разве отец может лгать дочери?

– Ты говоришь правду?

– Само собой.

Голос Акико вдруг дрогнул:

– Хватит меня жалеть, папа! Ты представить не можешь, как я из-за этого страдаю. Я старалась верить, что это правда. Ведь если так, все становится сном, любая нелогичность допустима и моя беременность – непорочное зачатие. Никто не сможет это отрицать. Вот почему я решила следовать логике своего сна и объявила, что ребенок – плод непорочного зачатия. Это был единственный способ сделать реальностью ребенка в моем животе. Ты не знал фактов, но молча принял мое решение и отправился в Канадзаву, чтобы найти доказательства моего сна. Спасибо тебе за это. Но если ты поехал не потому, что мы видели один и тот же сон и разделяли понимание мира, а просто из жалости ко мне, это недопустимо. Это было бы ужасное предательство, гораздо хуже, чем сказать правду… Я решила непременно сделать ребенка в моем животе реальным. Если я на самом деле встретила другого венерианца, все было бы частью сна и ребенок был бы из чистой ткани, сотканной из снов и идеалов. Это был бы реальный ребенок, рожденный из абсолютной чистоты, полностью независимый от матери или отца. Так получился бы венерианец. Венерианская чистота – результат такого акта творения. Но, заподозрив, что твои слова о Такэмии могли быть продиктованы жалостью, я представила совсем другую, мрачную картину. Это причинило мне ужасную боль, которая не утихала ни днем ни ночью, хотя обычно я хорошо ее скрывала. Если ты солгал, значит остается только низшая форма реальности, а моя жалкая и примитивная мечта ограничивается ребенком в животе. Родившись, он утратит реальность, станет личинкой материнской мечты, будет брошен на произвол и обречен на судьбу землянина. Судьба землянина – вот участь внебрачного внеземного ребенка… Каждый день я взвешивала все «за» и «против», плохое и хорошее, и вскоре почувствовала, как ребенок шевелится во мне. Скоро он появится на свет, и при этой мысли мне становится все невыносимее. Вот почему, несмотря на твою болезнь, я решила спросить. Если это была неправда, папа, просто скажи. Тогда я, возможно, смогу найти в себе какие-то другие силы.

Слова дочери тронули Дзюитиро. Повернувшись к ней всем телом, он взял ее за руку:

– Я все понял. Ты так страдала. Я был неправ. Прости меня, пожалуйста.

– Значит, это была ложь. Такэмия – обыкновенный землянин, и мое тело каким-то образом осквернили.

Превозмогая тупую боль в спине и груди, Дзюитиро ответил не сразу:

– Акико! Скажу откровенно, я тоже не знаю, настоящий он или мошенник. Я поехал в Канадзаву. Искал его повсюду, но так и не нашел. Вот и все. Конечно, этот парень лжец. Но я до сих пор не могу понять, землянин он или с Венеры.

– Ты все еще пытаешься меня утешить! – вспылила Акико. – Терпеть не могу эту человеческую манеру напускать туман… С небес на меня обрушилась двойная ложь, я несколько месяцев мучилась, пытаясь разобраться. А ты сейчас ведешь себя как человек, говоришь, что я должна смириться и терпеть, потому что такова моя судьба… Я получила стрелу лжи в сердце от человека, которого любила больше всех на свете. Если мой единственный во всей Вселенной отец поступит со мной так же, я не знаю, как мне защититься. Возможно, ты спас Такэмию с его ложью, но моей мечте это не помогло. Папа, ты поступил неправильно, пытаясь прикрыть его ложь другой ложью и угодить моей мечте. Надо было просто сказать правду. Тогда ты дал бы мне право выбора: противостоять правде и верить своей мечте или отказаться от нее, сдаться… Инопланетяне не настолько слабые, чтобы бояться смотреть в лицо правде, прикрывать ее маской. Мы не такие, как люди, для нас правда – приманка, позволяющая нам мечтать. Разве не так? Наши мечты – это противоположность лжи. Так ведь? Даже мгновение, прожитое в утешительной лжи, пожирает мечту. И результат будет ужасным. Мы станем людьми.

– Ты права, Акико, ты права. Я никогда не думал низводить мою любимую венерианскую дочурку до уровня людей. Но успокойся и подумай хорошенько. Люди закрывают глаза на правду и при этом чувствуют себя счастливыми. Такое состояние души вызывает только жалость. Однако ложь и правда, о которых мы сейчас думаем и говорим, гораздо сложнее. Например, мы скрываем от мира наше внеземное происхождение, потому что должны хранить тайну и показывать людям обманчивую маску. Люди – совсем другие. Они часто маскируют свою ложь правдой… Ты понимаешь, о чем я говорю, Акико? На нашей стороне только правда. Сколько ни ломай голову, это так. Каким бы лжецом ни был Такэмия, ты стала своего рода ситом, на дне которого осталась только правда, как золотой песок в промывочном лотке… Я верил в это сито. И выкладывал на него ложь – не грубую, а тонко обработанную, наполовину переваренную, чтобы оно могло нормально работать. Считать ли это попыткой тебя пожалеть, утешить? Я думал, что мне достаточно солгать, а ты мою ложь просеешь. И у тебя получилось, ты превратила ее в правду.

– Ты уверен? Даже у инопланетян сито иногда ломается. Скажешь, так не бывает? – возразила Акико. В ответ на мягкие отцовские увещевания ее глаза снова загорелись гневом.

– Не бывает.

– А если в это сито вдруг подбросить не правду, а ложь, что с ним станет?

– Ничего. Легкая дрожь, и все.

– Я боялась даже самого слабого толчка.

– Вот именно.

– Ладно. Давай проверим мое сито. Подбрось мне правду. Давай же, папа, смелее.

Дзюитиро колебался. Но под взглядом горевших, как сигнальные огни, глаз дочери наконец сдался и с грустью произнес:

– Ты проиграла, Акико. Правда такова. Этот парень – человек и бабник. Он воспользовался тем, что ты в него влюбилась, сделал тебе ребенка и сбежал.

При этих словах Акико зажмурилась так крепко, что Дзюитиро почудилось, что ее глаза на миг провалились внутрь. Он со страхом ждал, когда она их откроет.

Но вот это произошло, и на лице Акико появилась улыбка, ясная, как рассвет. Похоже, она что-то для себя решила и преодолела.

– Это было странно. Я почувствовала легкую дрожь. Но теперь все хорошо. Удивительно: сейчас мне кажется, что я все знала с самого начала. Я уверена, что знала. Он просто выполнял для меня роль катализатора. Ведь я на Земле, и, чтобы родить венерианского ребенка, мне нужна была помощь землянина. Он был как изменчивый ветерок, плывущий над цветочным садом под сонный гул медоносных пчел. Мне больше ничего не было нужно… Я больше никогда не буду о нем думать.

– Вот и замечательно.

– Но все равно, это была забавная история. Теперь моя очередь проверить твое сито, папа. Ты уверен, что оно работает хорошо, сможет разжевать любую ложь и превратить ее в нашу правду?

– Уверен.

– Точно?

– Точно.

Дзюитиро на время забыл о боли, радуясь, что дочь воспрянула духом. Ему захотелось присоединиться к ее задорной игре. Слова Акико стремительной вспышкой скальпеля рассекли воздух:

– У тебя не язва. Это ложь. У тебя рак желудка. Уже неоперабельный.

Акико наблюдала, как черты Дзюитиро перекосились от страха. Кровь отхлынула от его желтоватого, цвета гардении, лица, он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Его широко открытые глаза отчаянно искали то, что раньше было здесь и вдруг исчезло. Взгляд стал пустым. Он откинулся на подушку и замер.

Увидев состояние отца, Акико разрыдалась. Слезы, которых у нее до сих пор не было, хлынули потоком. Она уткнулась лицом в отцовскую подушку и, плача, воскликнула:

– Прости меня! Прости, папа! Я просто не могла вынести, чтобы ты превратился в человека.

Дзюитиро не отвечал. Его глаза оставались широко открытыми, и в них по-прежнему плескался страх.

«Папа, ты сейчас в таком состоянии… Ты сохранил способность, необходимую каждому инопланетянину? Использовать приманку правды, какой бы страшной она ни была, для создания мечты? Так ли крепки твои зубы, чтобы разжевать подкинутую тебе приманку? Я не знаю. Вдруг я ошиблась, поверив в твои способности и открыв тебе правду?»

При этой мысли Акико вновь охватили неописуемая тоска и страх.

* * *

С этого момента Дзюитиро больше ничего не сказал. Акико осталась у постели отца, но из-за чувства вины не могла набраться смелости и заговорить с ним. Она просидела всю ночь без сна, неотрывно глядя на него. Время от времени он дремал, потом со стоном открывал глаза и обводил взглядом темные уголки палаты. Акико то и дело утирала вспотевший лоб отца, но на боль он больше не жаловался.

На следующий день в полдень Иёко пришла сменить дочь. Заявление Дзюитиро, что он больше не хочет никого видеть, удивило ее – прежде он не обращал внимания на табличку перед палатой с просьбой воздержаться от посещения больных, и охотно принимал визитеров. Он больше не мог выносить пустые, лживые слова утешения, которые слышал от людей.

Помощников из Общества вселенской дружбы отправили домой. Иёко осталась наедине с мужем в туманных вечерних сумерках. Сестра принесла ранний ужин, но Дзюитиро к нему даже не притронулся.

– Поешь хоть немного, – попросила Иёко. – Чтобы скорее поправиться, тебе нужно нормально питаться.

– Поправиться? Кого ты пытаешься обмануть? – сказал больной, и в его темных глазах мелькнула холодная усмешка.

Язвительный тон мужа удивил Иёко: она не понимала, в чем причина.

– Что случилось? Что это ты вдруг?..

– Вчера я узнал правду.

– Какую правду?

– Не притворяйся. – Жалея Акико, Дзюитиро слегка переиначил факты. – Кадзуо и Акико вели себя очень странно, я на них надавил и вынудил признаться. Я знаю, что у меня рак желудка, и мне осталось недолго. Нет нужды продолжать эту комедию.

В душе Дзюитиро желал, чтобы Иёко ничего не знала. Если она скажет, что понятия ни о чем не имела, он, конечно, начнет ее упрекать за пустые попытки его утешить. Но если он продолжит на нее наседать, а она все решительнее будет настаивать, что ни о чем не подозревала, тогда в его душе забрезжит луч надежды.

Знай Иёко обо всем с самого начала, она по крайней мере притворилась бы, что ей ничего не известно. Но дети не сочли нужным сообщить правду своей матери с Юпитера. Впервые она услышала эту новость от мужа.

В семье Иёко была самой впечатлительной, и такая новость вместе с обманом потрясли ее до глубины души. Она ни на йоту не сомневалась, что муж сказал правду. Иёко чуть не лишилась чувств от горя, хотя к ее горю примешивалось и ущемленное тщеславие. Ее семья знала то, чего не знала она, у них был общий секрет, а ей доверили только кухню. Это очень сильно задело ее гордость.

Иёко чувствовала, что члены ее инопланетной семьи сговорились против нее ради одного секрета. Каким бы человеческим ни был этот секрет, они держались за него с поистине сверхчеловеческой интуицией. Иёко уже давно опасалась, что невероятно одаренные муж и дети поглядывают свысока на ее приземленную впечатлительность и старомодное упрямство. Ей была невыносима мысль, что она может остаться в стороне. В этот важный момент под влиянием слабой интуиции в ней взыграло тщеславие, и она отчаянно попыталась притвориться, что в курсе тайны, которую от нее скрывали.

Иёко повалилась на край кровати и зарыдала:

– Прости меня… я знала… знала… просто не могла тебе сказать!

После этих слов глаза Дзюитиро помертвели. Теперь они напоминали пересохшие колодцы. Он тихо сказал жене, чтобы она шла домой: этой ночью помощь не нужна. Ему надо побыть одному и подумать. Иёко решительно воспротивилась, но Дзюитиро настоял на своем. Это была его первая ночь в одиночестве с того дня, как он оказался в больнице.

* * *

Дзюитиро в полной мере осознал, как страшно остаться одному ночью в больнице. Время от времени из соседней палаты доносился гул спускаемой в туалете воды. Жалкие физиологические выделения одинокого больного человека. Около девяти часов он услышал шум в одной из палат напротив. Поднялась суматоха, раздались приглушенные всхлипы, торопливый топот. Затем наступила гнетущая тишина. Дзюитиро почувствовал, что в той палате поселилась смерть. Смерть включилась автоматически, словно красная лампочка на измерительном приборе.

Дзюитиро подумал, как сильно полюбил это мир и человеческую жизнь с тех пор, как поселился на Земле. Но эта мысль его не удовлетворила. Сам он почти не жил! О чем жалеть? Он оставил жизнь людям.

И все же Дзюитиро никак не мог понять, почему тяжелая болезнь этой временной оболочки вызвала у него такой страх и ужасное уныние. Людей мучила непостижимость смерти, его же удивляла неспособность постичь страх перед смертью и силу ее влияния на все сущее.

По сравнению с ничтожностью человеческой жизни, которая прошла мимо него, неожиданно подкравшаяся смерть влияла слишком мощно и безосновательно. Это озадачивало Дзюитиро. Если это бремя и есть реальное ощущение человеческой жизни, возможно, он впервые начинал жить.

Картины полного уничтожения человечества, которые когда-то живо вставали перед ним, внезапно утратили силу и почти исчезли из мыслей. Он несколько раз пытался снова переключить внимание на гибель человечества, но поблекшая концепция ускользала быстрее, чем песок утекает сквозь пальцы.

Человечеству грозила неминуемая смерть, и при этом оно набралось наглости и бессердечно насмехалось над Дзюитиро, который лежал в больнице на смертном одре. Люди кричали в унисон и, казалось, мчались сломя голову к широкому полю, где их ждали сладострастное соитие и вечная жизнь. Что происходит? Получается, не Дзюитиро бросает человечество на погибель, а человечество оставляет его на произвол судьбы.

За больничным окном ему открывалось призрачное видение – человечество, которое жило, двигалось, размножалось. Люди весело танцевали на пути к бесцельному существованию, беспорядочно двигались вперед, цеплялись друг за друга на обочинах, падали и поднимались со смехом, странными криками и плачем. Но они не останавливались. Они пели. Непристойности, которые они творили, ограничивались только воображением, их мелодии рождали жизнь… Каждая их мысль превращалась в простую, необузданную песню… По ночам в темноте повсюду мелькали зрачки, сильные и гибкие тела. Ночные заросли колыхались на ветру, словно человеческие волосы. Способен ли он любить все это?

Дзюитиро вспомнил различные символы, придуманные людьми для привлечения удачи и вечной жизни. Праздничная символика, красные и белые витые шнуры для обвязывания подарков, парящие в небе журавли, согнувшиеся под океанскими ветрами сосны у кромки воды, выброшенные на берег кучи водорослей, гигантские черепахи среди этих водорослей…

В этих чудесных вещах и явлениях, привлекавших его внимание, Дзюитиро видел молниеносные победы над временем, вечную цепь продолжения человеческого рода. Где-то вдалеке смерть подняла свои тяжелые веки и устремила на него свой взор, но он оставался на светлом берегу в мире людей, окруженный праздничными вещами.

Дзюитиро не представлял, сколько ночей пережили люди, чтобы снова собраться на этом светлом берегу, сколько раз они пели одни и те же песни. Он глядел на свои высохшие руки и представлял бренную, но живую и блестящую человеческую плоть. Малейшая царапина вызывала кровотечение, однако плоть сияла, как зеркало, отражавшее солнечные лучи. Человеку не суждено выйти за пределы своего тела ни на миллиметр, но в то же время его телесная оболочка превратилась в хрупкую и неустойчивую «береговую линию», отделяющую бескрайний океан космического пространства от такого же бескрайнего внутреннего континента. Сила внутри человеческой плоти немного сдерживала океан, а тонкая кожа защищала тело от вторжения непрерывно накатывавшей воды. Великолепная молодая плоть закономерно стала предметом человеческой гордости, ведь она была той самой прибрежной полосой, светлой, яркой и праздничной.

Дзюитиро не мог представить, что люди бросят его и будут жить дальше, но это, несомненно, означало, что ему удалось сорвать заговор злобных пришельцев с неизвестной планеты из системы Шестьдесят первой Лебедя и одержать победу. У него зародилась мысль о принесенной жертве. Возможно, такова была воля Вселенной: пожертвовать одним марсианином по имени Дзюитиро, чтобы спасти все человечество. Просто до недавнего времени он об этом не знал.

Вселенская воля направила его на Землю, и теперь он робко смотрел туда, где пребывала эта воля. Это место лежало далеко за пределами пропахшей дезинфекцией маленькой больничной палаты с холодным белым потолком, в абсолютной бездне, где тьма была светом, а свет – тьмой.

Вход в палату закрывала занавеска, сквозь стены доносилось бормотание пациентов, которые никак не могли уснуть. Где-то зловеще заверещал телефон. В коридоре зашаркали шаги, снова раздался гул смываемой в унитаз воды. В большой больнице посреди ночи Дзюитиро не сводил глаз с блеклого беленого потолка. Дежурная сестра прошелестела белой накрахмаленной юбкой мимо корзин с увядшими цветами, которые принесли больным посетители. На ночь корзины выставляли в коридор. Легкое шуршание цветов подтверждало их отрешенное увядание.

Если высшая воля Вселенной направлена на то, чтобы пронзить этот бесполезный белый потолок и раскрыть тайный смысл плана, который привел его, Дзюитиро, на Землю, он спокойно примет смерть. Ведь жертва во имя спасения человечества превратит его гибель в нечто большее, нежели обычная смерть человека. По весу она будет равна трем миллиардам человеческих жизней. Если бы только вселенская воля могла дать ему какую-то подсказку, это избавило бы его от беспочвенных страхов и мучений…

Несмотря на многочисленные попытки, его метод общения со Вселенной не принес желаемых результатов, поэтому Дзюитиро сомневался, что когда-нибудь получит ответ на вопрос, в чем заключается скрытая высшая воля Вселенной. Но у него только один метод – на что еще он мог рассчитывать?

Вокруг его глаз, устремленных вверх, разливалась горячая боль. Лицо отекло и потяжелело. Боль пронзила все тело, выступивший пот колол кожу, как холодные иглы. Дзюитиро не смог сдержать стон.

Он ничего не видел на безмолвном белом потолке. Материя подчиняется материальным законам, а время на земле следует законам времени. Стены палаты были прочно соединены с потолком, новое здание не скрипело и не двигалось. Здесь не было места ни снам, ни мечтам. Потолок был потолком. Раковый больной, лежащий под ним, был раковым больным.

Дзюитиро ждал. Перед ним проплывали воспоминания детства, одинокая юность, радость при первой встрече с летающей тарелкой, визит к нему домой тех злобных инопланетян. Ему снилось, что кто-то написал его «биографию» в простых тонах прожитой жизни, но присыпал золотой пылью и поместил в рамку с лилиями и розами. За всеми глупыми поступками, поражениями, болью и страданиями проглядывало нечто священное. Людям свойственно все перечисленное, но у Дзюитиро возникло смутное чувство, что, как настаивала Акико, эта внезапная святость обязана своим появлением «изменчивому ветерку» человеческого существования.

Он ждал. Время шло. Сквозь оконные занавески в палату стал потихоньку проникать свет. В больнице царила тишина. С тех пор как Дзюитиро оказался на этой кровати, здесь никогда не бывало так тихо. Ночь постепенно отступала.

Внезапно Дзюитиро осознал, что белый потолок над ним плавно раскрывается, как две створки. С одной стороны, его душу переполняла радость, а с другой – он чувствовал, что стал свидетелем чего-то обыденного и естественного, само собой разумеющегося. Он услышал голос, яркий и чистый, и смог уловить все, что было сказано, каждое слово.

* * *

Утром Кадзуо в пансион позвонила мать. «Сейчас скажет, что папе хуже», – подумал он. Но она спокойно попросила его как можно скорее приехать в больницу. Это показалось ему странным. Кадзуо как раз собирался съехать из пансиона и вернуться домой, в Ханно.

Эта мысль пришла ему в голову вчера, когда он просматривал утреннюю газету. Крупный заголовок извещал, что Куроки Кацуми создал новую политическую партию. Кадзуо ничего об этом не знал. В газете было еще кое-что. В заметке под заголовком говорилось, что советником новой партии пригласили доцента Хагуро. Последнее время Кадзуо не получал никаких известий от Куроки. У него не было желания ехать к Куроки или в больницу, где умирал отец. В университет идти тоже не хотелось. Он сидел в своей комнате и никуда не выходил. Прочитав газету, он понял, что Куроки его бросил.

Кадзуо приехал в больницу. Мать и сестра уже были там. Дзюитиро с сияющим лицом сидел на кровати, глаза его блестели от радости. Кадзуо сразу понял, что́ хочет сделать отец. Мать и сестра ничего не объясняли. Они снова были дружным межпланетным семейством.

Отец бодро отдавал распоряжения. Было воскресенье, на выходных персонала в больнице мало. В одиннадцать вечера отец должен покинуть больницу, и они устроили эту тайную встречу, чтобы все организовать. Кадзуо отвезет мать в Ханно, она все подготовит для отъезда отца, а потом они вместе вернутся в больницу на «фольксвагене». Акико останется в палате и будет отсылать помощников из Общества вселенской дружбы и неожиданных посетителей. Все должно быть готово к десяти вечера.

Иёко, Кадзуо и Акико слушали, не говоря ни слова.

К десяти вечера, когда в палатах выключали свет, семья собралась вокруг Дзюитиро. Они проверили сумки, которые каждый держал в руках. Кадзуо сообщил, что помог матери запереть все двери их дома в Ханно. Акико сложила в сумку личные вещи, а также вязаные пелеринку и шапочку для ребенка, который должен был скоро появиться на свет. Иёко взяла с собой все кольца с драгоценными камнями и зачем-то прихватила депозитные банковские сертификаты и чековую книжку. Приготовила бутерброды для всей семьи и положила в сумку вместе с термосом. Не забыла захватить и фонарик.

Как только погас свет и медсестра закончила обход, они втроем, стараясь не шуметь, помогли Дзюитиро надеть костюм. Он так исхудал, что костюм болтался на нем как на вешалке. Казалось, это одежда с чужого плеча. Лифт работал и ночью, но идти к нему нужно было мимо поста дежурной медсестры. Поэтому им предстояло спускаться по темной пожарной лестнице.

Было десять минут одиннадцатого. Убедившись, что в коридоре никого нет, семья помогла отцу выйти из палаты. Их никто не заметил.

Дзюитиро было очень тяжело спускаться по лестнице с третьего этажа. Кадзуо мог нести отца на спине, но это привлекло бы нежелательное внимание. Поэтому при спуске его поддерживали с двух сторон и время от времени останавливались, чтобы он передохнул. Несколько раз Дзюитиро оступался; приходилось ждать, пока пройдут головокружение и боль, и потом идти дальше.

Охранник у черного входа следил только за тем, чтобы в больницу не пробрались воры, и проводил добропорядочное семейство безразличным взглядом. Дзюитиро собрался с духом и до парковки шел как здоровый человек, навещавший родственника или знакомого.

Кадзуо сел за руль «фольксвагена», Акико устроилась рядом, Дзюитиро с помощью жены забрался на заднее сиденье и привалился к ней.

– Надо торопиться. Куда ехать, ты знаешь, – едва слышно пробормотал он, расслабившись.

Они без проблем выбрались из больницы. Дзюитиро закрыл глаза.

* * *

Вскоре автомобиль миновал Сибую, где перед вокзалом царила суета.

– Уже поздно, а на улицах столько людей, – простодушно удивилась Иёко, которая никогда не выходила из дома поздно вечером.

Опираясь на руку жены, Дзюитиро поднял голову и сквозь полуприкрытые веки глядел на море неоновых огней, подобное иллюзии.

– Смотрите, – сказал он. – Все смотрите. Это наше прощание с городом людей.

– Хочу спросить, папа. – Кадзуо отказался от мысли как-то контролировать окружавшую их толпу и с трудом пробирался сквозь нее. – Что будет с людьми, которые останутся здесь после нашего исчезновения?

На заднем сиденье, освещенном мерцающими уличными огнями, Иёко впервые увидела улыбку на лице мужа.

– Люди? Они как-нибудь справятся, – сказал Дзюитиро новым, необычным для него тоном, бесстрашным и решительным.

Акико была потрясена красотой городских кварталов за окном машины. Она думала, что они навсегда покидают эти улицы и больше никогда их не увидят. Все правильно, так и должно быть. Всему, что их сейчас окружает, позволено существовать. На стекле перед ней запечатлелась картина непрерывного движения, вся пошлость исчезла, а шумные ночные улицы последних дней весны сверкали кристальным блеском Чистой Земли[74].

* * *

– Почему они не выбрали место поближе? – спросил Кадзуо, когда они мчались по темной дороге через район Сэтагая. – Папе ведь очень тяжело.

– Нет, это самое безопасное место поблизости. Они сказали, что в Токио не нашли ни одного места, скрытого от глаз людей. Надо потерпеть. Как только доберемся туда, все наши страдания закончатся.

Поздним воскресным вечером на пригородных дорогах было мало машин, и поездка прошла гладко. Переехав мост Идзуми-Тамагава, они оказались в префектуре Канагава и вскоре миновали переезд через железнодорожную линию Намбу. Повернули налево перед маяком в виде пожарной каланчи возле станции Ноборито. До места назначения, Хигаси-Икута, оставалось всего ничего. Съехав налево с главной дороги, они остановились на пустыре за подсвеченным красными огнями зданием в деревенском стиле – станцией Хигаси-Икута. Вокруг не было ни души, но через окна проникал свет фонарей на платформе. По всему пустырю пробивались пучки травы.

– Все, приехали. Дальше пойдем пешком. Через переезд и вверх, на тот холм.

– Неблизко.

– Все равно надо идти.

– Кадзуо, поддержи отца, а я подтолкну его в спину. Акико, собери все силы, мы не сможем тебе помочь. Шагай осторожней, не упади.

– Хорошо, – безропотно согласилась Акико, выходя из машины.

Выбираясь наружу с помощью жены и сына, Дзюитиро в полумраке пристально смотрел в лица своих близких.

– Итак, мы снова все вместе. Объединили силы. Я никогда не был так счастлив. Но есть то, что делает нашу семью особенной. В тот момент, когда мы снова так крепко связаны друг с другом, нам предстоит расстаться. Мы недолго были одной семьей, и пришла пора каждому возвращаться на свою родину. Но пока мы не достигнем этой цели, давайте стремиться к совершенной красоте, как настоящие друзья, без ссор и споров.

* * *

Дзюитиро двинулся вперед, опираясь на сильное плечо сына. Иёко поддерживала мужа. Они пошли на юг, пересекли железную дорогу и миновали несколько рисовых полей, пока не достигли холма. Услышали громкий шум воды, которая струилась у подножия холма по руслу, похожему на дренажную канаву. На другой стороне бетонного мостика стоял фонарь. Даже Дзюитиро смог собраться с силами и дойти до него.

Но когда они свернули налево и вышли на тропу, ведущую вверх по склону, их встретили густо переплетенные ветви каштанов и кленов. Все вокруг было погружено во мрак, и им пришлось полагаться только на карманный фонарь, который включил Кадзуо.

– Да, все правильно. Про эту тропу они и говорили, – тяжело дыша, сказал Дзюитиро.

Тропа была похожа на темный грот из молодой листвы, пропахший прелью. Ноги скользили, и все шли осторожно, готовые в любую минуту поддержать друг друга.

Они достигли вершины и увидели погруженный в сон дом. Здесь было засеянное ячменем поле; колосья шуршали на ветру. Над холмом внезапно распахнулось звездное небо. Оно было не таким ясным, как в Ханно, но Скорпион и Весы мерцали на юге и мягко манили к себе. Под звездным небом вся семья ожила. Когда они пробирались через ячменное поле, в далеком доме залаяла собака, но людей не было видно.

– Прямо на юг! Вперед и только прямо! – воскликнул Дзюитиро.

Дальше на юге возвышалась гряда холмов еще выше, с плоскими вершинами.

Из-за громкого возгласа Дзюитиро обессилел и теперь едва переставлял ноги. Он с трудом опирался на плечо сына, через каждые несколько шагов присаживался на корточки и долго сидел так, опустив голову.

– Папа! Уже немного осталось. Держись!

Кадзуо подбадривал отца и медленно продвигался вперед, принимая на себя добрую половину его веса, – вставая с корточек, Дзюитиро каждый раз спотыкался. Акико подъем в гору тоже давался нелегко: у нее перехватывало дыхание. Однако она взяла все сумки в одну руку и подставила отцу плечо.

Они плелись еле-еле. Вышли к полю с рассадой баклажанов и огурцов и поняли, что до плоских холмов, казавшихся такими близкими, еще довольно далеко. Иёко подталкивала мужа в спину и постоянно спотыкалась на рыхлой земле, но не обращала внимания на испачканное кимоно.

Дзюитиро едва осознавал, куда идет. Он преодолел границу физических и душевных страданий и слышал только свое тяжелое дыхание и учащенный пульс. От него требовалось одно – дойти. Просто дойти, преодолеть непреодолимое время и пространство. Всю дорогу он ощущал благословение звездного неба над головой. Невыразимое, живительное, бесплотное благословение, а вместе с ним – свет, связь, гармонию и спокойствие. Благословение, рожденное из порядка и безумия. Пространство великодушно распахнулось перед ним, чтобы одарить вечным освобождением из тесной душной клетки, в которую загнала его болезнь… Благословение отречения. Его разум блуждал между сном и явью. Даже если он не достигнет цели во временном человеческом теле, почему это должно его остановить? Грань между возможным и невозможным постепенно размывалась. Оказывается, скрепленные железными пластинами различия между ходьбой и полетом, между вымыслом и реальностью можно разрушить простым прикосновением пальца.

Наконец все четверо добрались до гряды холмов. Дзюитиро рухнул лицом вниз на заросший склон. С помощью Кадзуо он приподнял голову, мокрую от ночной росы, и понял, что они достигли огромного ячменного поля на вершине второго холма. За ним был еще один холм. Небольшой, окруженный зарослями, он напоминал островок посреди озера.

– Они здесь! Папа, они здесь! – вдруг закричала Акико.

В зарослях на холме виднелась чуть накренившаяся при посадке серебристая летающая тарелка. Нижняя часть ее корпуса словно дышала, меняя цвет с зеленого на ярко-абрикосовый.