Fantastic, октябрь 1963 г.
У царя Соломона был перстень, и у того парня, о котором я должен тебе рассказать, тоже. Соломонов перстень был здоровенной железной штуковиной с пентаграммой на печатке, а перстень Билли Скарла был невидим, потому что тот носил его на своем разуме. Но предназначение у них было одно и то же.
Легенды гласят, что перстень Соломона позволял ему понимать язык зверей. Скарл, как ты помнишь, тоже был одарен в плане языков. Полагаю, отсюда и происходила его необычная восприимчивость.
Я пишу это письмо, Лиза, потому что это ты его завербовала, и я думаю, что он был в тебя влюблен. Возможно, я ошибаюсь. Если это и впрямь так, я могу лишь попросить прощения за то, что лезу в чужие дела, и надеяться, что чувство юмора поможет тебе взглянуть на вещи здраво.
Прошлым вечером (по-моему, это было прошлым вечером) я встретился за ужином/ами с доктором Хейлом, с которым ты никогда не встречалась. Это огромный человек-панда – белые ботинки (как правило), широкие черные брюки (всегда), белая рубашка (всегда), черный галстук (аналогично), и сверху – черное (чаще всего). А еще он смотрит на мир глазами дикого зверя и слушает его парой опухших чашек (он был боксером полутяжелого веса – и неплохим), нос у него кривой и похожий на старую Эйфелеву башню, и он умудряется обходиться меньшим количеством околокушеточной брехни, чем все прочие погонщики комплексов, с которыми я был знаком. Он утверждает, что его репутация терапевтического Свенгали основывается на том, что пациенты склонны испытывать к нему жалость с первого взгляда, но иногда я в этом сомневаюсь. Как только он включает этот свой снегогенератор, его толстое лицо вроде как переплавляется, и начинает казаться, что ты смотришь на портрет Макиавелли на пенсии.
Но он пока еще не на пенсии и крайне профессионально разделывается со стейками…
Перед тем, как снова набить рот:
– Как там Билли Скарл?
– Ты – врач. Ты мне и скажи.
– Я ценю твое мнение.
– В таком случае ты теряешь хватку. У меня его нет.
– Значит, выдумай его, потому что я хочу его услышать.
Я откусил кусок хлеба, чтобы купить себе секунд тридцать на размышления, и начал размышлять.
Начало карьеры Скарла было успешным прежде всего потому, что у него было минимальное количество помощников. Он мало кому доверял, поэтому экипаж его корабля состоял сплошь из неразговорчивых специалистов широкого профиля. Что долгое время озадачивало Гвардию – так это тот факт, что он избавлялся от своих пиратских трофеев весьма нетрадиционным образом. Десятки миров Изученной зоны – не более чем энциклопедические статьи из пары предложений, однако на них имеется множество превосходных рынков сбыта. Однако язык – это серьезный барьер, а переводчиков на всех не хватает, особенно на команды контрабандистов.
У вас ушло много времени, чтобы выяснить то, чего Скарл и сам почти не осознавал. Он-то просто думал, что в совершенстве овладел галактическим языком жестов, а для заполнения пробелов хватает и гибридного диалекта Фенстера, его родной планеты. Имей в виду, Лиза, что при всем своем уме он получил лишь номинальное образование в трущобной школе и во многих отношениях был очень наивен. Однако понадобилась подсказка Соломонова круга, чтобы Гвардия сообразила, с чем имеет дело.
Когда Скарла арестовали на Мартине-VIII, этому поганцу повезло – его отправили на Землю в сопровождении старого гвардейца, готовившегося выйти на пенсию. Как ты знаешь, по пути коп решил, что арест был произведен вне юрисдикции и что ему не нужно под конец карьеры черное пятно в послужном списке. Поэтому он подправил пару записей в журнале и назначил себя судьей, присяжными и палачом – чего ты могла и не знать. Он не проговорился ни словом, пока готовился, но Скарл, разумеется, знал.
Полагаю, было бы интересно рассказать тебе в подробностях о том, как коп не смог нажать на спусковой крючок, а Скарл разбил ему голову наручниками, но я предпочту не быть настолько интересным. Я слышал эту историю слишком много раз.
Когда ты подцепила его в том баре на Кимберли, Скарл уже начинал подозревать, что он такое, но был слишком занят отдыхом, чтобы активно экспериментировать. Он залег на дно, душой парил в облаках и подыскивал себе новую посудину, когда однажды вечером ты села за столик, где стоял его виски с флентом, и предложила погадать ему на будущее.
Конечно же, Скарл сказал «да», потому что ты прекрасна.
– Тринадцатая карта Старших Арканов, – сказала ты ему, – Мрачный Жнец. Он символизирует Смерть – часто лишь на метафизическом уровне, но тем не менее смерть. Ваша жизнь изменится.
И он улыбнулся, и согласился, и спросил, не хочешь ли ты помочь ее изменить, и ты улыбнулась и согласилась – вроде как. Где-то неделю он провел в полном замешательстве (потому что не мог предсказывать тебя так же, как всех остальных), а потом ты поняла, что он готов на Пари. (Кстати, не из рукава ли ты достала ту карту Таро? Скарл не раз задавался этим вопросом, так что я решил поинтересоваться.) Подозреваю, что все это было тщательно продумано, и, разумеется, твое предсказание сбылось.
За обещанную награду в виде одного крейсера он согласился стать твоей добычей. Ты смогла убедить его в том, что ты богата (что, как я теперь понимаю, на самом деле было правдой) и хочешь развлечься (что тоже могло быть недалеко от правды). Он не мог выйти из игры, да и не хотел, потому что перед этим слишком много хвастался. К тому же он хорошо умел выживать, и когда я наконец вынужден был его убить, мне это удалось лишь волей случая.
У него было три дня, чтобы спрятаться в джунглях Кимберли, и неделя, чтобы остаться ненайденным, невзирая на всех твоих следопытов, твоих механических пауков и твои электронные биодетекторы, – и он сумел это сделать. Я помню ту ночь, когда ты мне об этом рассказывала. Дело было на Лилит, небо полнилось лунами, а приятный, терпкий ветер сражался с запахами жареного сюссевогеля и «Лилит-Мозель» (этого языческого «Либфраумильх»!)… Помнишь ли ты, как называлось то местечко? Я уже забыл, хотя отчетливо помню балкон и тебя в чем-то темно-синем… Ну да ладно.
Ты сказала, что вам понадобилось три дня, чтобы отыскать следы Скарла, и шесть часов, чтобы его окружить. А потом он сбежал, когда вы приблизились к его лагерю. Это повторялось пару раз, пока вы не выгнали его на возвышенность неподалеку от Гильского хребта.
Вспомнила? Пауки перестали возвращаться, и ты находила их разбитыми в хлам, а потом они у тебя кончились. Но затем Скарл, очевидно, обзавелся скакуном, потому что он начал перемещаться очень быстро, а на сломанных пауках стали появляться следы копыт. После пятого дня следопыты сдались, не признавая этого вслух, а «псы» заинтересовались другими делами.
В конце недели он вошел в твой лагерь, сверкая улыбкой и осознавая свою власть. Он выиграл Пари, уничтожая механических охотников, наворачивая круги вокруг твоего отряда и «подслушивая» твоих охотничьих тварей. После чего он сумел «отговорить» их преследовать его. Он шел за вами, пока не истекли семь дней, а потом явился, чисто выбритый, считая, что победил. Несчастный болван! Он стал членом самого закрытого клуба галактики и таким образом снизил вероятную продолжительность собственной жизни лет на девяносто или сто. Прости меня, дорогая, я не злопамятствую, просто мне нравился этот парень. Если бы Гвардия доставила его на Землю живым, его бы все равно завербовали.
У царя Соломона был перстень, рассказала ты ему – в тот месяц, когда вы развлекались на Земле и Внутренних планетах, – перстень, позволявший ему понимать языки всех живых существ. И у тебя, Билли Скарл, тоже есть перстень. Ты носишь его на своем разуме, точно внутренний пояс верности, и когда кто-нибудь собирается заговорить, ты понимаешь, что он скажет, прежде чем он успевает это сказать, а когда собираешься заговорить ты – и достаточно сильно этого хочешь – остальные понимают, что скажешь ты, прежде чем ты успеваешь это сказать. Ты частичный телепат и потенциальный паралингвист. Ты, скорее всего, провалил бы и первый экзамен по французскому, простому ортоязыку, зато при должном обучении ты сможешь в любой момент перевести разговор, ведущийся на двух языках, ни один из которых тебе не знаком.
А он захотел узнать, можно ли на этом заработать! Вспомнила его теперь? Где-то пять футов десять дюймов, с тем ранним инеем на волосах, который появляется, когда выжимаешь из крейсеров с тонкой броней все, на что они способны; нервные пальцы, ясные глаза, любовь к неприметной одежде; а когда он говорил, все предложения как будто сливались в одно длинное слово. Должно быть, с первого взгляда он не производил впечатления закоренелого преступника. Скорее (и это было чистой правдой) он казался человеком, который не получил бы никакого удовольствия от Марди Гра на Центаво. Хейл считает, что это и было ключом к его таланту, отлитым давным-давно на улицах Фенстера.
Ты предложила Скарлу полное членство в Круге, если он сможет завершить обучение, и сделала упор на то, что помимо высоких заработков он получит еще и имеющий обратную силу иммунитет от гражданской ответственности, – так какой еще выбор у него оставался?
Он понял, что ты превосходишь его практически во всем. Он хотел сравняться с тобой, а его гордость всегда была поразительна – до самого конца она помогала ему справиться почти с любой задачей. Я помню, как он обливался потом над книжкой Хомского, которая по итогу оказалась не слишком полезной (потому что На Практике значение имели спокойствие и звуковые циклы), однако ознакомила его общими концепциями, а такие штуки, как концепции, помогают смягчить неудобства. А что до закона – ну, ему ведь и правда нужна была лазейка.
Он согласился, и вы продолжили общаться: вели прекрасные, остроумные, утонченные… как бы это назвать? полемики?.. пока он не получил первое задание и не перестал выходить на связь. А что было потом, Лиза?
– Вот что, док, – сказал я Хейлу, – я тут вспомнил о его первом задании. Его послали на планету, называвшуюся Малмсон. Вас в той экспедиции не было, а жаль. Он считал, что мы развалили все тамошнее общество, и это его грызло. По-моему, один человек не имеет права ощущать такую ответственность за случившееся, какую он взваливал на себя.
– Почему? Что случилось?
– О, ничего по-настоящему катастрофического. Мы не подсадили население на наркотики и не согнали местных женщин в бордели, в чем нас часто обвиняют. Мы не смогли бы подвергнуть аборигенов физической эксплуатации, даже если бы захотели, – они все были не выше трех футов и выглядели как киви с руками. Но Скарл еще не понимал по-настоящему, чем занимается. Он думал, что от него только и требуется, что установить гул-бокс, испытать удачу да заполнить Омниформу. А дело этим, конечно же, не ограничивается.
– И?
– Он узнал об этом после того, как его Омни аттестовали, а залежи борокса на Малмсоне сочли многообещающими. Мы составили отчет и улетели. А год спустя он снова туда заглянул – паралингвам нужно запретить посещать свои икс-планеты… Навязанная нами промышленность уже начала разрушать систему ценностей местной культуры – а поскольку Скарл был паралингвом, то, общаясь с местными во второй раз, перевел чувства не хуже слов. Смещенные затаивают злобу, молодежь теряет корни – ну, ты сам все это знаешь. У Скарла к тому времени была на счету еще парочка иксов, но после того визита он вернулся, охваченный сомнениями. Он утверждал, что мы не имеем права переделывать инопланетян по своему образу и подобию. Он сказал, что хочет уволиться.
– И что ответил Круг?
– Официально – ничего. Но позднее Скарла навестила завербовавшая его женщина и убедила принять следующее задание.
– То самое, последнее?
– Верно. Мак 997-IV, мир, прозванный Мясником. Вербовщица объяснила Скарлу, что его первые задания также были частью обучения, а затем раскрыла ему истинное предназначение перстня.
«Каким было твое второе задание?» – спросила его ты.
Он рассказал, что оно привело его в жестокое и неприятное место с цивилизацией вонючих рептилий, которую он возненавидел. Тогда ты сказала ему, что и это место тоже изменится в результате его визита. Благодаря ему оно станет более дружелюбным, по человеческим меркам. После чего ты поведала Скарлу полную историю перстня царя Соломона – божественного дара Строителю Храма, наделявшего его властью над любыми демонами. А не все демоны были вредоносными, заверила ты его; какие-то из них были полезны, а какие-то нет. Особенно злобных заключали в бутылки, которые закупоривались неснимаемой печатью перстня, после чего их бросали в море, где им предстояло вечно плавать. Полезных заставляли работать на строительстве Храма. А ты, Билли Скарл, носишь перстень на своем разуме, и коммуникация – не единственная его функция. Ты Строитель – ты вербуешь всевозможных работников для строительства межзвездного Храма Земли. Это самая божественная из всех человеческих обязанностей, и среди нас мало, очень мало тех, кто способен содействовать этой цели. Ты прошел все испытания, и ты – крайне одаренный паралингвист. Настолько одаренный, что мы хотим доверить тебе самое важное задание из всех, что у нас есть…
– Разумеется, он купился, – закончил я и глотнул дэнзельского кофе. – Она бы и снег на Меркурии продала, если бы захотела.
День был ясным, небо – желтым, и Скарл поставил свой гул-бокс на землю.
– Что такое? – спросил я у него.
– Сегодня разговоров не будет, – ответил он. – Они просто хотели понаблюдать за нами. Они вернутся часов через сорок. А пока уходят.
– Где они?
– За теми кустами. – Он махнул рукой на красноватые шипастые заросли. – Они будут просить разрешения общаться с нами.
– У кого?
– Не знаю.
– Откуда ты узнал так много? Оборудование ведь не работает.
– Минуту назад я уловил частичное эхо. Они сами – телепаты, и общались между собой.
– Как они выглядят?
– Не знаю. Мне кажется, как большие насекомые. Но на меня могли повлиять отчеты с первого и второго иксов. По-моему, это представители касты рабов.
– А почему им потребовалась неделя на принятие решения? – спросил я.
Он пожал плечами.
После этого мы спустились к реке и искупались, потому что нам запретили это делать, а капитан не имеет права отдавать такие приказы специалистам класса S. Глинистая почва была пористой, вода – тепловатой, а ветерок неохотно обдувал нас, создавая подобие комфорта. Лежать на воде Мэкки-Ножа, как мы прозвали Мясника, было легко, а в глубинах не таился никто опасный (и никто неопасный тоже – водной фауны на Мэкки было немного).
– Боишься? – спросил я.
– Нет, – ответил он.
– Почему?
Он промолчал.
– Насколько ты уверен в своей уравновешенности?
– Абсолютно. – Он зевнул. – У паралингвов есть небольшой дар предвидения, когда дело касается органических существ. Я бы знал заранее, если бы тот лошадиный слепень, который собирается приземлиться тебе на нос, собирался укусить меня.
Послышалось жужжание.
Я хлопнул себя ладонью по носу, но никакого лошадиного слепня не было. Был только лошадиный смех.
– Тебя предал рефлекс, – сказал Скарл. – На Мяснике мухи не водятся.
Я быстро перевернулся, надеясь хорошенько его окунуть, но Скарла рядом не было. Его смех доносился с берега, где он сидел футах в сорока от меня и курил.
– Абсолютно, – повторил он.
Я потер нос.
– Очень смешно. Когда сегодня ночью найдешь у себя в койке тарантула, то будешь знать, кто…
– Уймись, – крикнул он. – Я доказывал свою правоту. Ты был расслаблен – уши у самой воды… фоновый плеск… я не сказал ни слова. Признай, что думал, будто я рядом с тобой. Признай, что я хитер, коварен и подл.
– Ты знаешь, что у меня на уме.
– Да, – ответил он, – ты беспокоишься, как бы не повторилось то, что уже случалось.
– Дважды, – добавил я. – Почему эти чертовы бюрократы не могут отправить сюда больше одного паралингва – я…
– В других местах всегда хватало и одного. В этот раз будет так же.
– Это ведь для тебя настоящий вызов, да? – бросил я. – Тот, кто тебя уговаривал, должно быть, провел поистине миссионерскую работу.
– Ну и что? Икс есть икс. Я справлюсь.
– Ты для меня – всего лишь кадровая проблема, – сказал я, – но последние два паралингва, проводившие здесь икс, до сих пор лежат в дурке, и ЭЭГ у них ровненькие, как линия горизонта.
– Есть старая земная притча, – сказал он мне, – о парне, который спросил у компьютера, когда он умрет.
Я подождал.
– Ну и что случилось?
– Ничего, – ответил он. – Конец притчи. Компьютер не знал.
– И это значит?..
– По расчетам шансы на возвращение у меня довольно хорошие. Переменных на этот раз гораздо меньше, потому что у нас есть отчеты первых двух экспедиций. Эта проблема может быть просчитана – так кто ты такой, чтобы судить, не разобравшись?
Я ничего не ответил. Только серьезно задумался.
Но он снова рассмеялся, потому что родился на Фенстере и знал весь «Словарь ругательств галактики», ни разу в него не заглянув.
Позже, когда мы вернулись на корабль, мне подумалось, что он к тому же знал, что у меня нет с собой ни одного лишнего тарантула.
Прошло два дня, прежде чем существа вернулись, и когда они появились на поляне, было пасмурно и шел дождь. Мы тут же установили палатку, упаковались в дождевики и захлюпали по черной грязи.
Скарл водрузил гул-бокс на вытертый полотенцем стол, а я изучил приветственный комитет…
Трое… Похожи на муравьев, с твердыми, как сталь, панцирями с зеленоватым отливом благородной бронзы; размером примерно с немецкую овчарку – но, осмелюсь предположить, во много раз сильнее; глаза пустые, как розовые луны Дорна, которые они мне напомнили: кажутся незрячими, но смотрят пугающе пристально – и, возможно, что-то все-таки видят. (Ты помнишь Дорн?)
Скарл что-то проговорил, включая запись, и получил ответ, цепочку звуков – щелк-щелк, тц-тц-тц, биттл-биттл-биттл. Он нажал кнопку «АНАЛИЗ» и достал из кармана черный чехол. Красный сигнал «Недостаточно данных» зажегся как раз когда он закончил собирать шприц. Скарл повернулся к существам и прочитал сонет Шелли. Тот не подходил к этому дню, но существа ответили новым шумом, и Скарл снова включил запись. Он вонзил шприц в ампулу с легким седативом и сделал себе укол, пока они тикали.
Похоже, они поняли, что ему нужно, потому что на этот раз не умолкали минуты четыре. Скарл снова нажал кнопку «АНАЛИЗ», а я всмотрелся в дождь, выглянув из палатки.
Мясник легко мог стать золотой жилой. В предварительных докладах геологов говорилось о неосвоенных минеральных ресурсах и возможной климатической пригодности для выращивания полезных культур, которые хирели в городах перенаселенной матушки-Земли; на ее раскинувшихся от берега до берега равнинах из стали и бетона земляные агрогорода выглядели скорее сыпью, чем изящными родинками. Но чуждая стальным порам земли пшеница до сих пор означала хлеб. Мясник мог бы стать Пекарем.
Загорелась зеленая лампочка – «Выявлены Приблизительные Флективные Шаблоны». Шаблоны, не смыслы. Нет такой коробки, которая с одного конца приняла бы в себя «Щелк-щелк, тц-тц, биттл-биттл», а с другого выдала бы «Доброе утро, жуткий сегодня ливень, не правда ли?» Абсолютно незнакомый массив значимых звуков не несет никакого смысла для чужака, будь он человеком или машиной, пока не найдена пара точек отсчета. В подобных случаях выяснять грамматику и значения слов слишком долго, а в те времена не было телепатов, достаточно умелых для полного икса. Но флективные шаблоны есть во всех языках. Гул-бокс различал их и маркировал. Он не знал, являются они вопросительными, скандальными, занудными или какими угодно еще, но он их выявлял.
Дальше дело было за Скарлом и гулом.
Вокруг насекомых возник магический круг колонок, потом еще один воздвигся вокруг нас. Скарл – умиротворенный дирижер с полуприкрытыми глазами и пьяной улыбкой под ними – начал концерт.
Двухканальный словообразовательный гул начался, как только он прикосновением пальца пробудил прибор к жизни. С нашей стороны звук был приглушенный, а функция «АНАЛИЗ» вычислила порог слышимости муравьев на основании записанного диапазона звучания их голосов.
Передача. Скарл говорил шепотом, глядя в никуда. Все девяносто семь вопросов Омни с ее опциональными подразделами подобно заученному сценарию таились у него в голове. Как тебе известно, Лиза, этот процесс тщательно продуман. Я расписываю это Известное в подробностях только потому, что должен сказать о нем кое-что, имеющее непосредственное отношение к теме моего письма.
Насмешники поначалу называли этот процесс хитроумно замаскированным спиритическим сеансом, но в последнее время на этом фронте все спокойно. Седатива, вкупе с сосредоточенностью сознания на формате Омни, достаточно, чтобы призвать наших призраков – мысленных призраков, которые преодолевают пропасть между сознанием Опрашиваемого и той глубоко погребенной точкой в разуме Опрашивающего, откуда они поднимаются на волнах поствопросного любопытства, изливаясь бессловесными предложениями едва слышимого гула. Когда работает хороший паралингв, такой, как Скарл, призраки посещают и нас, если мы не слишком громко думаем. Его стено был паралингвом-недоучкой, который так и не научился справляться с передачей.
СЛОВЕСНЫЙ МАССИВ № 1 (ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКС СЛОВОФОРМ): «Доброе/ый утро/день/вечер. Мы приветствуем вас от имени Земли и желаем вам хороших охоты / рыбалки / урожая / тучного скота / побед. Мы – теплокровные, всеядные, патриархальные, высокоразумные существа. Мы нуждаемся во множестве вещей. Мы можем предложить множество вещей и другим, не важно, похожи они на нас или нет. Кто вы? Чем вы занимаетесь / что у вас есть / в чем вы нуждаетесь?»
Так, вопрос за вопросом, каждый заполняет Омниформу другого. Теоретически это ставит нас в равное положение в плане знания и позволяет вести торг на справедливых основаниях. На самом деле, поскольку это мы придумали Омни вместе с ее шаблонными ответами и превратили процедуру аттестации из искусства в науку, мы всегда оказываемся в преимуществе. Равенство – красивая идея, но глубинная психология на пару с военной аналитикой, поддерживаемые властью на каждом уровне – от религиозного до экономического, – дарует нам небольшие преимущества, не тревожа при этом сенаты.
Точно сквозь помехи в гиперфоне, послышались бесполые ответы:
«Доброе утро. Мы слуги. Мы служим. Наши хозяева/правители откладывают яйца. Мы всеядны. Мы разумны. Мы ни в чем не нуждаемся. Наши хозяева/правители дают нам все. Чего вы хотите?»
И так далее. В ответ на все наши ключевые вопросы: «Мы этим не занимаемся / этого не знаем / в этом не нуждаемся. Наши хозяева занимаются этим / знают это / не нуждаются в этом».
Они рассказали нам о себе все. Влюбленный в свою работу энтомолог при виде этого интервью очутился бы в интеллектуальном мусульманском раю – как наш влюбленный в свою работу энтомолог, Дейв Болтон.
– Пожалуйста, – взмолился он, – спросите, видят ли они эту полароидную вспышку…
– Тсс! – шикнул я, руководивший процессом. – Потом.
Не померещился ли мне капкан, спрятанный в клумбе их дружелюбия?.. «Мы хотим вам помочь, но, черт побери, сэр, мы просто не знаем, как ответить на ваш вопрос». И тому подобное.
«Не проси, – написал я на бумажке, – о встрече с их хозяевами. Подожди, не предложат ли они это сами».
Я положил записку перед Скарлом, надеясь, что акт ее прочтения не позволит ему ретранслировать эту мысль. Я подождал.
Они предложили это сами.
Скарл повернулся ко мне.
– Скажи им, что нам нужно посовещаться, – ответил я. – Спроси, где находятся их хозяева, как они выглядят, почему они не пришли сами, – и спроси, не предлагали ли они, чтобы мы послали тебя.
– Меня?
– Тебя.
Он спросил, и они ответили, что им нужно посовещаться.
Да, наконец признали они, их правители (живущие в вечной ночи) и впрямь упоминали, что мы можем отправить к ним нашего единственного паралингва, если нам потребуется что-нибудь прояснить. Хотим ли мы это сделать?
– Скажи им «да», – велел я, – но не сегодня. Нам нужно еще посовещаться.
Тем вечером мы аттестовали весьма сомнительную Омни.
Мы пришли к выводу – совершив отважный скачок воображения – что их правители похожи на муравьиных маток и не любят покидать гнездо. Нашей задачей было получить Омни Мясника, аттестовать ее и написать рекомендацию, поэтому мы вынуждены были навестить их, раз уж они не желали приходить к нам. Однако нам нужны были гарантии безопасности, поэтому Скарл провел ночь, знакомясь с депрессивными неврозами, в которые, как пообещал Хейл, он сможет уйти, чтобы защитить свое душевное здоровье, если дела пойдут плохо.
– Вопреки всем правилам, мы также вооружились до зубов, – сказал я Хейлу, – а потом и зубы тоже вооружили маленькими стеклянными капсулами, которые мне едва не довелось попробовать на вкус. Ты об этом не знал.
– Разумеется, я догадался, – фыркнул он. – Но с моими неврозами все было в порядке. Я выдал ему лучшие из тех, что у меня были.
– Уверен, он это оценил, – ответил я, наполняя его стакан. – Ты веришь в легенду о перстне царя Соломона?
– Ну, с точки зрения архетипов…
– К черту архетипы! Ты в историю веришь?
– Да, в ней множество уровней бессознательных смыслов.
– Так спустись на минутку на мой уровень и ответь на вопрос. Забудь о психологических структурах. Может ли один разум контролировать другой с помощью нефизического воздействия?
– Харизма, – заметил он, – любопытный феномен. Как правило, здесь действует много факторов.
– Выпей еще вина и проглоти свою харизму вместе с ним. Я говорю о парапсихологии. Если паралингв может транслировать и принимать мысли и чувства, почему бы ему не быть способным и на большее?
– Приказы? – спросил он. – Парагипноз? Этого можно добиться, при определенных обстоятельствах.
– Я скорее думал о чем-то вроде молнии, которая оплавляет песок, отпечатывая на нем свой образ.
Я снова начал разливать вино.
– Нет, – отказался он, – психологи просто напиваются, а вот психиатры напиваются и крушат вещи. К чему ты ведешь?
– Перстень работает в обе стороны.
Это правда, Лиза. Он не только переводит. В тот первый тусклый день в пещерах, когда Скарл закончил тридцатисекундный разговор, стенографист отшвырнул свой расшифровщик.
– Я не могу вести записи, – сказал он.
– Что такое? – спросил я.
– Гул-бокс барахлит. Я не улавливаю ни голосов, ни даже идей.
– А что ты улавливаешь?
– Очень красивое гудение – оно похоже на музыку – эмоциональное переложение чего-то. Не спрашивай, чего.
Я не стал его спрашивать. Я спросил Скарла. Разозлившись оттого, что и сам погрузился в приятное забытье, я стряхнул чары и крикнул:
– Что происходит?
– Тсс!
Я попытался нащупать во мраке его плечо, но шепот Скарла доносился из ниоткуда, а самого его рядом с прибором не было.
– Свет! – крикнул я. Но прежде, чем крикнуть, я это подумал.
Послышался звук – как будто кто-то начищал бетон жесткой щеткой – и наши лучи устремились во все стороны.
Мы, люди, были одни, и Скарл тоже. Он стоял, прислонившись к стене тоннеля футах в десяти от нашей команды, и улыбался. Я повторил свой вопрос.
– Ничего, – ответил он. – Сейчас ничего не происходит. Не надо было вам включать свет. Вы нарушили соглашение.
– Мне не хотелось стать чьим-нибудь завтраком, – сказал я. – Что ты делал?
– Рассказывал ей о том, как украл Лунный камень посреди полета.
– Значит, это была твоя работа.
– Моя.
– Зачем ты им об этом рассказывал?
– Они попросили. Этот случай был в моей памяти, и им понадобилось подробное объяснение принципа незаконного присвоения чужой собственности.
Помню, я тогда присвистнул – чтобы не сделать чего другого.
– Это с трудом можно назвать материалом для Омни, – тихо сказал я.
– Да, но меня спросили…
– Почему?
– Ее заинтересовало удовольствие, связанное с этими мыслями.
– Ее?
– Да, самку. Ты был прав насчет маток.
– Муравьиха?
– Что-то вроде.
– Почему она не позволяет нам ее увидеть?
– Мне кажется, свет режет ей глаза.
– Все это дурно пахнет. Когда мы вернемся на корабль, мне понадобится полный отчет об этом иксе, так что давай-ка возвращаться побыстрее. Мне тут не нравится.
Он улыбнулся и пожал плечами; я проверил ампулу, но дозу он не превысил.
Позже я снова спросил у него:
– Они хотят знать, как грабить звездолеты?
– Нет. – Он откинулся на спинку мягкого кресла, выпуская дымные колечки. – Ее просто заинтересовало ассоциирующееся с этим удовольствие.
– И что ты ей сказал?
– Ничего. Я просто позволил ей заглянуть в мое сознание.
– Тогда что сказала она?
– Ничего; похоже, это ее удовлетворило.
– А откуда там ассоциации с удовольствием?
Он едва заметно улыбнулся.
– Мне нравится воровать. Особенно когда это сходит мне с рук.
– К сожалению, – сказал я, – это говорит мне больше о тебе, чем о муравьях.
– Ты задал мне вопрос. Я на него ответил.
– А что было потом?
– Ничего. Вы зажгли свет.
– Невелик результат.
– Я свет не зажигал.
– Ладно, – прорычал я. – А почему Браун не мог вести запись?
– Мы пользовались чем-то вроде ментальной скорописи.
– Где ты ей научился?
– Я просто начал сегодня общаться с ее помощью. Они – прирожденные паралингвы.
– Что уже само по себе большая ценность. Это нужно будет исследовать вдобавок к Омни.
– Согласен. Только свет в следующий раз не включайте.
– Хорошо, мистер. Но никаких больше профессиональных советов из области космического пиратства.
– Никаких, – пообещал он.
И вот мы вернулись в подземные города Мясника, ведомые поясными сонарами и пятиваттными фонарями-пуговицами, чтобы изучить сознания муравьев.
Браун до сих пор не мог ничего записать; под гипнозом он вспоминал только ощущения от передачи, но ничего больше. В плане отчетов нам приходилось полагаться на Скарла, и полторы недели спустя я больше не был уверен, что мы их получаем.
– Скарл, ты ни о чем не умалчиваешь в своих отчетах?
– Нет.
– Ты не против подтвердить это под лекарствами?
– Ты называешь меня лжецом?
– Возможно.
– Ладно, вколи мне что-нибудь, – рассмеялся он.
И тогда мне в голову пришла мысль (возможно, это он ее переслал, когда засмеялся), что наркотики ничего не докажут. За время обучения Скарл выработал сопротивляемость к большинству гипнотиков; они просто заставляли его мозг переключаться в другой режим.
– Забудь, – сказал я.
– Уже, – согласился он.
Мы очень нуждались во втором паралингве, чтобы проверить работу того паралингва, который у нас уже был.
Отчеты Скарла рисовали картину гигантского муравейника, управляемого классической монолитной властью. Его структура включала рабочих низшего, среднего и высшего классов, солдат, самцов и маток. Это была аграрная культура, не создавшая ни единого орудия труда и вместо них полагавшаяся в работе на классы физически специализированных особей. Она основывалась на концепции матриархата, пронизывавшей местную религию, подобно (как мне кажется) древнеегипетским представлениям о божественном происхождении фараонов.
Я разлил содержимое маленького кофейника по крошечным чашечкам, жестом велел официанту принести нам еще один и взглянул поверх утопленных садов Луны на мшистый шар, щеголявший Америками над огромным куполом: Европа ускользала прочь, Андалусия пробуждала дремавшие во мне воспоминания, а Залив начинал капать солью мне на раны, Лиза.
Кстати, к тому времени, как ты получишь это послание, я буду уже не здесь, а там – и угадай, куда я направлюсь?
– В обе стороны? – переспросил Хейл, и Эйфелеву башню окружило озадаченное выражение.
Я повернулся к нему и кивнул.
– Да, я заподозрил это после того, как мне стало казаться, что я раз за разом читаю один и тот же отчет Скарла. Я спросил себя, что он может скрывать или ради чего тянуть время. А потом я решил, что, возможно, это делает не он.
– Поэтому ты и захотел сам провести икс?
– Именно, – признал я. – И для этого позаимствовал аптечку паралингва из твоей каюты.
– Так вот почему нашу партию в пинокль прервали жалобы на боль в животе.
– Да, я заплатил радисту, чтобы он приболел.
– Безнадзорный икс, проводящийся не паралингвом, всегда опасен.
– Я слышал, но для этого в штате и держат такую кучу бывших гвардейцев – чтобы подтирать лужицы неприятностей, пока кто-нибудь в них не вступил.
– Или превращать их в озера, – задумчиво проговорил он. – Так что насчет Скарла? Что там все-таки случилось?
– Как сказано в отчете, он слетел с катушек и попытался нас всех убить. Мне пришлось застрелить его в порядке самообороны.
– Ты помнишь, как сделал это?
– Смутно… Тем не менее в отчете говорится именно так.
Он окружил меня.
– Ты был в его сознании. – Каждое слово весило столько же, сколько и предыдущее.
– Да, это тоже есть в отчете.
– И ты был с ним в тот момент, когда он потерял контроль над собой.
– Верно.
– А убив его, ты поначалу считал, что ты и есть Скарл.
– Это тоже верно. В отчете говорится, что это была невротическая идентификация, вызванная крайней сосредоточенностью в момент возникновения травмы.
– Знаю; это я его писал. Но я редко бываю доволен, всего лишь налепив ярлык, а я сделал именно это. Прошло уже больше двух месяцев, и мы, возможно, не увидимся еще долго. Я хотел бы уточнить свой диагноз, прежде чем мы попрощаемся.
– Ну ладно, мы оба в том состоянии, когда я могу рассказать тебе, что случилось на самом деле, а потом сказать, что был пьян, если ты меня еще хоть раз об этом спросишь.
И я рассказал ему. Помнишь морской круиз, в который мы отправились пару лет назад, на Янсене, и островок, к которому мы пристали – тот, где ты уговорила меня поиграть в лимбо с ребятишками? Я из кожи вон лез, лишь бы тебе угодить, и в процессе плюхнулся на задницу – зато это запомнилось сильнее, чем если бы мне все удалось. Я знаю, что Хейл не поверил всему, что я рассказал, – я слышал, как скрежещут шестеренки у него в голове – но он был впечатлен. Сильнее, чем я ожидал.
Я рассказал ему, как в тот день сопровождал Скарла обратно в земли под землей, вышагивая под мономаниакальную маршевую мелодию Гвардии, созданную, чтобы гарантировать ментальную защищенность. Сам я провалил обучение Круга на втором месяце, потому что склонен был путать концепции. Уверен, ты не знала даже, что я пытался в него войти (должно быть, меня привлекло туда имя), и я видел, как Хейл припоминает мое досье и хватается за него как за объяснение моей истории – объяснение того, что на самом деле спасло мне жизнь. Он ошибался, но это не имело значения. Он все равно поверил большей части моего рассказа.
Почти каждый может достичь определенного процента икса при оптимальных условиях; у меня это выходит всегда, и процент получается выше среднего. На этот раз его хватило.
Свечение наших пуговиц далеко не доставало, а значит, Опрашиваемая(?), как всегда, оставалась частью темноты. Словно окутанная тенью Медуза, она высилась перед нами, и мы чувствовали ее присутствие и ощущали ее переговоры со Скарлом. Голоса ветров и трав, звуки подвалов и стон высоких проводов, и монотонные комментарии ракушек гудели на самой грани слышимости и порой складывались в разрозненные мультислова, лишенные настоящего контекста. Незваное и неопределимое ощущение, что я здесь лишний, охватило меня, пока я готовил укол.
«…Не брать… les nourritures(?)… к сожалению… и воруют, цыгане(?)… идти… все сущее, – пауза, – corpus meum… почему? Грабитель со звезд… быть может…»
И у меня закружилась голова, и я оказался внутри, и никто этого не заметил, и ночь была прохладна.
Я стоял, ощущая себя фотонегативом Скарла. Объекты проливались дождем на субъекты, изобилие стимулов обрушивалось водопадом на мой разум, но я поддерживал в нем тишину. Быть может, интенсивность общения заставила их забыть о моем присутствии. Я проскользнул в сознание Скарла и прочел в нем зачарованность невозможным.
Что бы ни находилось в этом тоннеле, в восприятии Скарла / моем восприятии оно не было гигантским муравьем. Мы беседовали с прекрасной юной дамой с золотыми косами, которая напомнила мне тебя, Лиза, и явно была нами заинтересована. Мы были связаны с множеством криминальных концепций, о которых общество тоннелей узнало лишь недавно и с которыми оно никогда не сталкивалось настолько близко. Она была влюблена в Скарла/меня/нас, и печаль ее была велика.
– Я не могу сделать с тобой, – говорила она, – то, что сделала с другими; а ведь ты угрожаешь нам больше, чем любой из них. Если Земля одержит здесь верх, как на Малмсоне, Барете и других планетах, которые ты посещал, мы будем обречены так же, как и они. Однако ты жил по их воровским принципам, и я не могу тебя за это ненавидеть. Давай же поговорим о другом, и отложим наш финальный конфликт. Расскажи мне еще раз о своих пиратских днях…
Ту часть Скарла, которая была мной, неожиданно пробрала выдавшая ее дрожь, но не в этот момент. Это случилось мгновением позже, когда нервная рефлексия открыла мне, что мы/я(?) отвечали этому существу взаимностью. А потом все закружилось в сюрреалистическом калейдоскопе, который я наблюдал большим количеством глаз, чем могу сосчитать.
Перстень работает в обе стороны. Или перстни. Тот, что носила она, был сильнее. А наш был игрушкой из коробки со сладостями.
Коммуникация была случайным побочным свойством Соломонова перстня, помнишь? А главной его функцией было управление зловредными сущностями, подчинение их действий воле носителя, выжигание его приказов на их воле горячим клеймом…
Она захватила сознание Скарла (мое/наше), подкрепив атаку ураганом смешанных эмоций.
– Убей их всех! – прозвучал приказ.
Должно быть, Браун первым ощутил, что происходит, потому что он включил фонарь.
И мы увидели ее, отпрянувшую от света – огромную горгулью с радужными крыльями, с антеннами, подобными черным водорослям на гребне озаренной молниями океанской волны.
Вне всякого сомнения, это нас и спасло. Несмотря на приказ, мы со Скарлом не могли двинуться с места, потрясенные увиденным – правдой, скрывавшейся за твоим символическим образом, пока свет не изгнал музыку из наших сознаний, а следом за вспышкой вновь не прогремел, точно рассказ грома, приказ:
– Убей их!
В это мгновение мы и сошли с ума. Я увидел Скарла своими глазами и сквозь храмовый витраж ее глаз, и себя сквозь то же самое цветное стекло и глазами Скарла, и я/мы увидели ее и подчинились приказу.
Раздались выстрелы, и я обрушился в трубу титанического органа, вибрирующую в такт чему-то, что я мог бы опознать, если бы у меня было время прислушаться.
Приказ сработал по-разному. Хотя наши со Скарлом сознания были слиты, приказ «Убей их!» повлиял на две отдельные нервные системы, и я опередил его. Вот и все, хоть я и не помню, как это сделал.
Я потерял сознание от психического истощения прежде, чем успел убить кого-нибудь еще; а может быть, ей помешал свет или внезапная гибель Скарла. Она потеряла контроль, сбежала; и наша команда тоже сбежала, и обе стороны унесли своих мертвецов.
В тот краткий миг, когда наше/и сознание/я затопило, здравый рассудок укрылся в ментальных окопах, вырытых Хейлом. Я прятался за стенами неврозов, обсуждая с Эдипом события, произошедшие давным-давно и очень далеко, на улицах Фенстера. Я попеременно впадал то в депрессию, то в восторг, когда мои отцы избивали меня или покупали мне сладости, и всегда был обижен, и всегда был Скарлом, и всегда хотел знать, что они думают, чтобы понять, как себя вести, и всегда хотел, чтобы они любили меня, хоть и ненавидел их, и всегда вспоминал маму, Лиза, и тринадцатую карту Старших Арканов – Мрачного Жнеца, Смерть – которой боялся больше всего на свете, но которой вынужден был каждый день бросать вызов, чтобы быть взрослым и ни в ком не нуждаться, и он был навигатором «Стального угря», но я был капитаном.
Ушло больше месяца на то, чтобы я снова почувствовал себя собой, но иначе. Скарл, человек, которому нравилось воровать, когда это сходило ему с рук, был бы доволен своей последней кражей. Он украл кусок моей личности и, уходя, оставил мне кусок своей. Он забрал с собой часть моей верности политике Круга и оставил мне асоциальную расчетливость, которую я счел добродетелью.
Я/мы думаем, что матка была права, что я/мы были правы после Малмсона и что Храм покоится на фундаменте сомнительных принципов, а стены его возводятся невообразимо высокой ценой – ценой сохранности культур тысяч инопланетных видов. И поэтому я решил взбунтоваться. Перенос дал мне средства для этого. Я теперь и сам паралингв, и встреча с твоей копией на планете, прозванной Мясником, подарила мне полный спектр возможностей перстня. Я тоже могу побуждать к действию, менять мысли, требовать поклонения.
Хейл спросил у меня:
– Ты все еще чувствуешь себя Скарлом?
А я ответил:
– Я и есть Билли Скарл.
А потом я сказал:
– Вполне возможно, что он оставил отпечаток… – и одновременно с этим те же самые слова слетели с губ Хейла.
Глаза Макиавелли – точно черные кружочки, нарисованные на кубиках льда – заглянули в мои глаза в поисках объяснения.
– Я – Билли Скарл, – повторил я, – и при этом остаюсь собой. Он таится на дне моего сознания и потешается над фасадом моральности, которым Круг маскирует земное пиратство. А еще он говорит, что его едва не казнили за подобные деяния в куда меньших масштабах.
– Мне плевать на политику и принципы, – сказал Хейл, – но ты – психиатрический уникум. Такие открытия… случаются раз в жизни… – парапсихический перенос личностных черт и способностей! Мы напишем научную работу!
– Мы съедим ужин, – сказал я.
– Но мы уже поели…
– В более слабом лунном притяжении два ужина укладываются в желудке так же свободно, как и один, а мы – крупные мужчины, способные переварить многое, не так ли?
– Что ты хочешь этим сказать?
– У царя Соломона был перстень, – сообщил я ему, – и коммуникация была не единственным его предназначением. С его помощью можно было подчинить себе любого демона, и я, Билли Скарл, ношу его на своем разуме, будто эмоциональный пояс верности. Ты на стороне демонов, Хейл. Но не все демоны зловредны, и многих можно приспособить к строительству истинного Храма. Я вербую тебя, чтобы ты распространял догмы Множества Обителей и населял эти обители представителями межзвездного братства. Я украду твою философию, точно сорока, и заменю ее другой.
Печать Соломона обратилась раскаленным скальпелем в моем сознании, и чуть погодя я спросил: «Чем будем ужинать?», а он ответил: «Как насчет стейков?»
На этом, Лиза, и заканчивается история ужина/ужинов, которые я съел прошлым вечером (мне кажется, что это было прошлым вечером; я пока еще не подладился под земное время). Я оставил доктора Хейла уверенным в моем полном излечении от невроза Скарла и сел на ближайший шаттл до Земли. Земля заполняет иллюминатор, пока я пишу эти строки, дорогая моя, точно так же, как мой разум заполняют двойные воспоминания о тебе. Я думаю, что Скарл любил тебя, в той степени, в которой вообще был способен что-либо любить, и точно знаю, что сам всегда был в тебя влюблен. Через несколько часов я узнаю, кому из нас ты отвечала (если отвечала) взаимностью, – когда мы будем разговаривать о прошлом бессловесными пентаграммами нашей профессии. Я хочу предложить тебе присоединиться к моему крестовому походу – и я имею в виду «предложить», а не «заставить». Думаю, у меня впереди почти век продуктивного времени. С твоей квалифицированной помощью я смогу употребить это время на то, чтобы изменить взгляды тех людей, что являются разумом Земли и душой ее политики. Если ты откажешься, это будет стоить тебе всего лишь часа воспоминаний. Ты была такой замечательной вербовщицей, а в словах Хейла о харизме что-то есть.
Если я буду действовать в одиночку, возможно, я скоро потерплю неудачу – но в любом случае я буду действовать – и я подготовил это длинное предложение и приглашение (которое отправлю сразу по приземлении) для того, чтобы уведомить тебя об обстоятельствах, которые меня сюда привели, а также о моих чувствах к тебе. Скорее всего, я переоцениваю то время, что мне будет отпущено; однако у короткой и блистательной жизни, посвященной продаже снега на Меркурии, есть свои привлекательные стороны. Мне кажется, что и тебя зачаровывает невозможное. (А помнишь ли ты, что случилось с Троей?)
Поэтому вскоре я справлюсь о сроках доставки физической почты и подстрою под них свои перемещения. К тому времени, как ты дочитаешь до этого места, я буду всего в нескольких секундах от тебя.
Пожалуйста, подумай о будущем, и, пожалуйста, устрашись его. Через несколько мгновений ты тоже познакомишься с Мясником. Он, должно быть, уже снаружи, и у него есть для тебя перстень.
Открой же дверь и впусти его.
Люблю, целую,
Соломон/Скарл
«Печатью Соломона» назывался магический перстень, даровавший царю Соломону власть над демонами или способность общаться с животными на их языке; в этом легенды расходятся. В некоторых версиях Печать выглядит как звезда Давида, замкнутая в круг.
Свенгали – персонаж романа Джорджа Дюморье «Трильби», музыкант, который учит Трильби петь и контролирует ее выступления на сцене посредством гипноза; в переносном значении – человек, управляющий другими людьми, особенно с помощью гипнотического воздействия. Никколо ди Бернардо Макиавелли – итальянский политический деятель и философ, утверждавший, что для завоевания и эффективного использования власти могут быть необходимы неэтичные средства. Полная колода карт Таро включает 22 карты Старших Арканов вдобавок к 56 картам (нефигурным и фигурным) Младших Арканов. Тринадцатая карта изображает Мрачного Жнеца в виде скелета на коне, либо пешего скелета с косой и в плаще. Лилит – демоница, убивающая новорожденных; в Талмуде так зовут первую жену Адама, созданную прежде Евы. «Мозель» – полусухое вино, производящееся в долине реки Мозель. «Либфраумильх» – белое вино из долины Рейна; название происходит от слов liebfrau («возлюбленная»; имеется в виду Дева Мария) и milch – «молоко».
Паралингвистика – изучение параязыка, сознательных или бессознательных невербальных элементов речи, в число которых входят высота голоса, громкость и интонации; в рассказе термин «паралингвист» означает человека, который почти инстинктивно понимает невербальную коммуникацию. Ноам Хомский – лингвист-теоретик, выдвинувший теорию, что способность говорить на языке является врожденной, а не приобретенной, и что в основе всех языков лежит единая грамматическая база. Марди Гра – праздник, который отмечается в жирный вторник (последний день перед началом католического Великого поста) и сопровождается гуляниями, парадами и маскарадами. Киви – большие нелетающие птицы, эндемики Новой Зеландии. «Мэкки-Нож» – широко известная песня, написанная Куртом Вайлем для «Трехгрошовой оперы». Энтомолог – ученый, изучающий насекомых. Архетип – многократно повторяющийся прообраз.
Харизма – духовная сила или качество личности, позволяющее человеку оказывать влияние на большое количество людей. Андалусия – южная область Испании. Горгона Медуза – чудовище из древнегреческой мифологии, взглядом обращавшее людей в камень. Les nourritures означает «пища» или «пропитание». Эдип – персонаж древнегреческой мифологии; брошенный родителями в младенчестве, убил своего отца и женился на своей матери, не зная, кто они, а узнав, выколол себе глаза. Слова «А помнишь ли ты, что случилось с Троей?» отсылают к десятилетней осаде города греками во время Троянской войны; город был взят обманом после того, как греки подарили ему огромного деревянного коня, в котором скрывались их вооруженные воины.