Amazing, август 1963 г., под псевдонимом «Гаррисон Денмарк»
Владения тьмы далеки…
«Так же далеки, как и звезды, – подумал он, – и всего в десяти футах от меня».
И далеки обители людей…
Он молча согласился.
Нелюди близко.
Он кивнул.
Ты на Земле, и ты нелеп.
– Да, – пробормотал он.
Ты полубезумен и пьян.
– Безумен и полупьян, – поправил он.
Поэтому ты войдешь в машину, нажмешь на кнопку и присоединишься к своим собратьям в обителях смеха…
– Ха! – икнул он. – Вы меня насмешили.
Он помотал головой, сел и огляделся.
Ткнул пальцем бобовый стебель из желтого света и подождал.
Минуло мгновение.
– Что пожелаете? – осведомилась подушка.
– Пушинки снова толпекают своими речелучами, – вздохнул он. – Поиск, выявление, блокировка. – И напомнил: – Когда я пью, это ситуация класса «А», требующая особой внимательности.
Подушка загудела.
– Ситуация класса «А» сохраняется. Проникновений не обнаружено.
Он приподнялся.
– Тогда кто со мной сейчас разговаривал?
– Уж точно не я, – ответила подушка. – Возможно, это было ваше человеческое воображение, расторможенное употребленным алкоголем…
Ее голос звучал почти обиженно.
– Прости, – извинился он перед невидимыми контурами. – Смешай мне еще.
Он откинулся на спинку кровати и засунул в рот трубочку.
– И на этот раз не разбавляй, – приказал он неразборчиво.
– Я никогда не разбавляю вашу выпивку.
– Она стала слабее на вкус.
– Ваша спиртоустойчивость растет.
– Лжешь! Лжешь из могилы! Почитай мне.
– Что именно вам почитать?
– Что угодно.
– «Всё утро Крот усердно трудился: пришла пора весенней приборки…»
– Что угодно, кроме Грэма!
– Как насчет Врадмера?
– Нет.
– Гелден?
– Нет, что-нибудь постарше. Поближе к Грэму, пожалуй.
– Крин? К’лал? Венерианский Старец?
– Старше.
– Флон? Трин? Хемингуэй? Пруст?
– Еще старше.
– «В начале…»
– И языческое.
– Как насчет Пиндара?
– Отлично.
Он присосался к трубочке, устроился поудобнее и вернулся к сну.
Почему ты убил пушинку?
Долгая тишина.
– Никакую пушинку я не убивал.
Пушинки пушинок не убивают, и тем не менее пушинка мертва. Ты – последний человек на Земле. В твоих руках безграничная власть. Почему ты обратил ее к убийству?
Еще более долгая тишина.
– Что это еще за пушинки такие?
Они хотели заполучить Землю. Разве ты не помнишь?
– Не знаю… Я был пьян. Поди прочь!
А почему ты не пойдешь прочь?
– Я не могу!
Просто войди в машину, нажми на кнопку и присоединись к своим собратьям в обителях смеха…
– Нет никаких обителей смеха!
Поговори с пушинками.
Он шлепнул ладонью по дивану, и в его кровеносную систему проникла доза барбитуратов.
Он уснул.
Солнце было грязной монетой, что упала на мокрый бетон. Он глядел на нее, моргая.
– Как долго мы тебя растрачивали… – проговорил он, осознавая, что больше не спит. – Все разбазарено.
Он перевернулся на правый бок, чувствуя себя отвратительно.
Немного погодя подушка спросила, что он хочет на завтрак. Он попытался придумать правильный ответ, но сдался и попросил чего-нибудь, что утихомирило бы его желудок.
Это оказались мел и печень, задержавшие неизбежный выброс из сточной канавы. Он сплюнул и перекатился на левый бок, почувствовав себя чуть менее отвратительно.
Наконец он ткнул пальцем в ленту света.
– Дай мне ментальный контроль.
Власть была тихой мелодией: смычок из лунного луча скользит по струнам из растительного шелка, жидкие глубоководные ветры бесконечно дуют в коралловые трубы, сталкиваются облака…
Он парил, потягиваясь и зевая.
Потом приказал явиться пожарному шесту и вскользнул по нему на сотню метров вверх.
– Гора Афон, – решил он, – и завтрак.
Стоя на каменистом уступе, оглядывая бесконечный зал Святилища, он улыбнулся. Убрал стены и изваял текучую панораму деревьев и холмов, подобных тем, что когда-то существовали на Земле; а в отдалении – море. (Так ли все было? Он пожал плечами.) Невидимый потолок стал сине-зеленым небом. Солнце он написал безжалостно-желтой краской. Склон под сандалиями сделался гладким. Он надел мешковину и улыбку и украсил горизонт мерцающими контурами городов.
– Сойдет за царства земные, – пробормотал он. – Явись, Люцифер!
Безликая тень зависла по левую руку от него, воняя смертью и судным днем.
– Как обычно, – подсказал он.
Голос со дна бочки, монотонно:
– Тебе дам власть над всеми сими царствами и славу их, ибо она предана мне, и я, кому хочу, даю ее. Итак, если ты поклонишься мне, то всё будет твое.
Он рассмеялся.
– Но они и так мои, приятель. Я только что их создал. И тебя тоже, раз уж на то пошло. Это ты должен выказывать мне какое-никакое уважение.
Тень неуверенно задрожала.
– А теперь ударная фраза, – подсказал он.
– Тогда вели этому камню сделаться хлебом, – устало повторила тень, – и я поверю тебе.
– Яичницей с ветчиной, – поправил он. – Присоединишься?
– Благодарю, – протрещала тень.
Они сели и говорили ни о чем, пока ему не стало скучно. Покончив с завтраком, он разверз бездну и отправил в нее все декорации, под грохот громов и треск лижущего небо пламени.
– К черту вас всех! – рыгнул он. – Чем бы мне заняться до обеда? С Одиссеем, что ли, поплавать?
Он как раз набрасывал башни Илиона и абрис гигантского коня, когда зазвонил комм Святилища.
– Послы пушинок просят встречи, – сообщил он.
– Скажи им, что я занят.
Конь пошел волнами и исчез. Бездонные башни скрылись – обрушились, умолкли, утекли, утонули – в пустынном полу.
– Черт побери! Приступай к их деконтаминации. Утро они мне все равно уже испортили!
Он вернулся на диван, чтобы тот побрил его, вымыл, подстриг ему ногти и облачил его в свежую одежду. Маникюрный аппарат недовольно зацокал, увидев состояние его ногтей, а он тем временем обратил свое внимание к димми-проекциям прозванных пушинками существ.
Пушистая альбиносовая аура окружала покачивающиеся фигуры ростом с человека. Когда пушинки – млечные башни, чей вес поддерживали треноги из бабуиново-черных задов и двух снежных секстантов, – двигались, их животы, поросшие рудиментарными конечностями, похожие на часы с сотнями стрелок, лихорадочно отсчитывали потаенные минуты.
Они были зеркально симметричны; мандибулы на их головах приобрели хватательную независимость примерно в то же самое время, когда антенны собрались в сизые подобия оленьих рогов – покрытые бирюзовыми лепестками, что раскрывались и сжимались с систолической регулярностью. Чуть ниже процеживали мир через топазовые ветровые щитки два блюдца.
– Доброе утро, милые создания, – поприветствовал он их, и пушинки завращались, пытаясь понять, откуда доносится его голос. – Вы не увидите меня, пока я этого не захочу. Зачем вы пришли?
Существа, похоже, задумались над его вопросом.
– Чтобы убедить, заплатить, помочь, уговорить, тебя, уйти, – прогудело одно из них.
Он усмехнулся.
– Просим прощения, пожалуйста, повтори, пожалуйста, свое последнее высказывание.
Он рассмеялся.
– Входите! Входите! – воскликнул он.
И неожиданно сам сделался пушинкой двадцатифутового роста.
В стене открылся арочный проход – как раз когда он затемнил небо, придал полу каменистую неровность и воздвиг в полумильном зале ледник. Он взлетел, уселся на снежинку размером с палатку, и морозные ветра застригли воздух вокруг его трона, рассыпая перед гостями ягоды метели.
– Счастливого Рождества, – сухо сказал он.
Пушинки застыли на пороге. Ледник со стоном двинулся вперед, и откуда-то зазмеилась третья часть Второй симфонии Сибелиуса.
– Как? – спросили существа.
– На самом деле я очень уродлив, – объяснил он, – и мне хотелось создать для вас непринужденную обстановку.
Теперь они стояли под ним, глядя вверх.
– Прекрасно, – прожужжала одна из пушинок.
– Как дома, – пропела вторая.
– Что ты такое? – просвистела третья.
В воздух взметнулся пятидесятифутовый фонтан.
– Не хотите выпить?
– Нет. Спасибо. Не можем, рисковать, неизвестная, жидкость.
Он от души выпил, и фонтан иссяк, распавшись на летучие спирали, исчезнувшие в вышине. В воздухе рядом с ним повис шар коричневой жидкости, и он потягивал ее, пока говорил.
– Этими телами, – сказал он, – довольно трудно управлять. Как вам удается с ними слаживать?
– Сла-жевать? – повторило жужжание.
– Да. Вы ковыляете, хотя явно созданы для того, чтобы прыгать. Ваши ноги – снегоступы. Зачем вы пришли на мою планету?
– Мы, пришли, чтобы жить, – прогудела одна из пушинок.
– Моего позволения никто не спрашивал.
– Пожалуйста. Мы только, недавно, узнали, что вы, существуете, пожалуйста.
– И что вам от меня нужно?
– Пожалуйста, отправляйтесь домой. Сделайте, планету, безопасной, для пушинок. Пожа…
– Это и есть мой дом. Земля принадлежит мне.
– Да. Мы знаем. Мы хотим, ее, изменить. Но вы, здесь. Почему?
– А почему меня не должно здесь быть? – спросил он. – Я землянин. То, что я последний, не отменяет моих прав. Я занимаю примерно двадцать квадратных миль этой планеты, а в остальной ее части хожу куда хочу, и делаю что хочу. Она моя по закону и по праву рождения – и по праву власти. Если вы попытаетесь меня выжить, я выведу против вас всю машинерию Земли. Я могу управлять ею отсюда и могу вас уничтожить. Я могу уничтожить планету целиком! Если не верите – попробуйте на меня напасть!
Его голос просел, и он снова приложился к шару. Принял собственный облик, увеличенный в десять раз. Достал сигарету размером с колонну, и огненный столп поднялся, чтобы ее зажечь.
– Можно ли, нам, привести доводы? – спросили цветущие снежные шары. – Пожалуйста?
– Ну ладно… приводите.
Он выдохнул туман и вдохнул алкоголь.
– Приводите!
– Ваши сородичи, ушли, много лет назад, потому что, эта планета, мертва, для них, – начала пушинка. – Но для нас, это, место, жизни, место, смеха…
– Вы вообще знаете, что такое «смех»? – поинтересовался он.
– Мы так, думаем, пожалуйста. Мы, изучили, то, что оставило, после себя, население Земли… Хорошая жизнь?.. Лучшие условия, для вида? И всех, его представителей?.. Звуки, которые они, издают, когда жизнь, торжествует?
– Достаточно близко. Продолжайте.
– Земля теперь, место смеха, только для, пушинок. Для вас, не годится. Отправляйтесь к, своим, сородичам. Позвольте нам, остудить, Землю, сильнее, изменить ее. Сейчас нам, мешают, ваши машины. Если вы, уйдете, так будет, лучше, для всех. Почему вы, остаетесь?
– Это мое дело, – прорычал он, – мое дело… Скажите, вы считаете меня уродливым?
– Пожалуйста, да…
– Поздравляю, я тоже. – Он помолчал, а потом спросил: – Вы заставите меня уйти?
– Пожалуйста… Если будем, вынуждены…
Они стояли посреди пустыни. Оранжевое солнце, точно внезапно возникшая рука великана, заслонило половину неба. Оно выжало пот из его тела. Он закашлялся.
– Пожалуйста! – просвистели тающие снеговики.
Теперь они дрейфовали в звездной бездне, холодной, как все непламенное и несолнечное.
Он сидел на пустоте и смотрел, как пушинки, брыкаясь, парят внизу. Млечный Путь из звездных пылинок проплыл над его правым плечом и мимо лица. Он превратил его в Бурбоновый Путь и проглотил.
– Как? – слабо выдавила одна из пушинок.
Он не ответил.
Дело не в том, что я любил Землю…
– Генри?
– Да?
– Мы не можем!
Он смотрел на ее светлые волосы и призрачно-серые глаза, глядевшие (всегда) мимо него. Надутые губы сделали крошечный пустячок подбородка еще меньше.
– Почему же? – спросил он у ее глаз.
– …Остаться на этой адской планетке? Два последних человека? «…Со своей верной подругой»?
– Да.
– …И разговаривать только с машинами и друг с другом? И твоими чертовыми читалками? Да мы же с ума сойдем! Мы друг друга возненавидим! Не будет никакого смысла…
– А есть ли у тебя альтернативный вариант? – прервал он. – И убедит ли он Совет по евгенике?
– Почему нельзя оставить все как есть? После Переселения ничего не изменится.
– Попробуй сформулировать это иначе, – улыбнулся он. – «Генри удобный, как димми или массо, симпатичный и выше всяких подозрений – но оставаться здесь с ним… Это какой-то примитив».
– Ты не прав, – покраснела она, – и я это докажу… потом.
Он покачал головой:
– Не будет никакого «потом». Я не уйду. Кто-то должен остаться, чтобы поливать цветочки. Дело не в том, что я люблю Землю – просто я ненавижу звезды, ненавижу то, что они символизируют. Ненавижу то, что люди отправляются к звездам, отправляются, чтобы с удушливой монотонностью повторить все те процессы, которые опустошили этот мир, не оставив в нем ничего, кроме переполненных пепельниц. Долгое время я и сам считал, что мое единственное предназначение в жизни – переполнять пепельницы. Но теперь я понимаю, что был не прав. Теперь у меня есть призвание – я буду стражем могил. Это хорошо, очень хорошо…
– Конечно же, ты уйдешь, – всхлипнула она. – Все уходят. Не будь ребенком! Здесь нечего сохранять. Дни Земли остались в прошлом.
Он рьяно закивал.
– Филлис, Филлис, Филлис! Разумеется, ты права, как и всегда. Ничего не поделать. История умирает в ту же секунду, как свершается, и мы оставляем мир чуть более пустым, чем он был до нашего появления. Сгорая, трава обращается в пепел, а жизнь – в похоть. Однако я получил разрешение поселиться в Святилище Переноса после Исхода. Я ожидал, что у меня будет компания, но справлюсь с нажиманием кнопочек и без твоей помощи. Ты можешь присоединиться ко мне там в любой момент. Но не заглядывай только для того, чтобы сказать «пока».
– Ты отправишься с нами! Я тебя люблю, хоть ты и ретроград!
Он взглянул на часы.
– Тебе стоит переодеться… э-э, к ужину, – предложил он. – Скоро вернется Лен, и мне пора браться за дело.
Он встал и облачился в свой огненный плащ.
– Я смешаю коктейли. Этого с собой не забрать…
Ей было еще что сказать, но особого значения это не имело.
…Владения тьмы далеки от чертогов света.
«Да, – решил он, – так же далеки, как и звезды, – и всего в десяти футах от меня… Вот и все, пушинки».
– Как? – не отставала стоявшая впереди пушинка.
…Далеки…
Откуда-то как будто доносился чей-то беззвучный крик.
– Почему?
– Я ненавижу себя! – ответил он с неожиданной свирепостью. – И вас! Вы – опарыши в потрохах Бальдра! Вы пришли копошиться в трупе моей планеты, и я только что решил, что не позволю вам это сделать. Я ненавижу себя, но вас я ненавижу больше… Возвращайтесь туда, откуда прилетели. Я не отдам вам Землю!
– Если ты, нас, вынудишь…
Пушинка превратилась в крошечную новую у него под ногами, в огненную кувшинку, дрейфующую в черных водах.
– Возвращайтесь домой, – сказал он, и они снова очутились в Святилище, и он сделался прежнего роста, а в стене снова раздвинулась дверь.
Две оставшихся пушинки с трудом поднялись.
– Вы растратили, свое время, свой мир… – прогудели они, – и ты, единственный, кто остался. Действия, твоего вида, неоправданны, и единственный памятник, ему, это безответственно, уничтоженная, им жизнь.
– В этом, – ответил он, – мы подражаем вселенной. Мы забираем! Но оглядитесь вокруг… в этой огромной пепельнице должна найтись яркая частичка пепла. – Он яростно жестикулировал. – Здесь должно быть что-то, что нас оправдывает! Ищите! – Он попытался раздавить ладонями свой череп, но не преуспел. – Убирайтесь отсюда! Оставьте меня! Уходите…
Дверь закрылась за ними, издевательски ему подмигнув, и он поразил ее молнией.
Крики не умолкали.
…Владения тьмы далеки. Далеки…
Он услышал крик.
Он узнал собственный голос.
Он проснулся.
…Далеки… Послы пушинок просят… владений света… принять…
Слова менялись, и он знал.
Он слушал подушку и извращал слова, он слышал слова и искажал их смысл; он действовал и бездействовал, он отчасти бодрствовал, а отчасти – спал.
Он знал.
– Скажи им, чтобы убирались! – рявкнул он. – Почитай мне!
Он знал.
…Длинная история о женщине по имени Анна и мужчине по фамилии Вронский.
…Поезд несся на него, извергая черные знамена гоблинских туч и трубя боевой клич динозавра, и он знал…
Он ухватился за свет.
– Разорвать ментальную связь!
Поезд исчез, и он остался один, дрожащий, знающий.
Он производил пот быстрее, чем диван успевал его впитывать. Океаны отхлынули, обнажая отмели его памяти.
Он закрыл лицо руками.
– Это ты убрала всю кровь?
– Да, – ответила подушка.
– А ее тело?
– Его больше нет. Ни следа, ни частички.
– Почему она так поступила?
Подушка не ответила.
– Почему она пришла сюда истекать кровью? – настаивал он.
– Потому что не могла ни уйти, ни остаться, так же, как и ты.
– Как давно это случилось?
– Семь лет, три месяца и тринадцать дней назад.
Что-то обжигающее потекло из трубочки, и он его проглотил.
– А пушинки были настоящими или частью терапии?
– И тем, и другим.
– И я на самом деле убил одну из них?
– Да.
– Когда?
– Вчера исполнилось две недели.
– Мне плохо.
– Нет, тебе уже лучше.
Ему было плохо.
Подушка загудела, постель завибрировала, и ему снова стало тепло и сухо. Подушка щелкнула.
– Послы пушинок просят их принять.
– Так ты все-таки разбавляла мою выпивку?
– Да.
– Впусти их, – сказал он.
Он смотрел в комнату, которую запечатал в тот день, семь лет назад… Теперь стена была расплавлена.
Лен вернулся, пахнущий временем и пространством, и не сказал ни слова – только бросил на него долгий взгляд побитого пса, прежде чем ударить, – а когда он очнулся, Лена уже не было, и двух зубов у него во рту тоже не было, и он давился одним из них, так что он выпил, снова попробовал оттереть коричные анемоны у бассейна, и выпил, потом немного поплакал, выпил, отнес ее на диван и помолился, снова поплакал, выпил, запечатал комнату, очнулся, все было хорошо, руки болели от мощных струй воды, а подушка читала ему «Люсидаса», и он позавтракал яичницей-болтуньей с тостами, и все было хорошо, да.
Он потребовал ментального контроля.
Огромная, яркая, дикая белая лилия пробила пол комнаты и распустилась над диваном, ванной и столиком, а в стене напротив раздвинулась дверь, и сквозь нее прошли пу шинки.
Он улыбнулся им.
– Привет, пушинки.
А они все входили и входили, и Святилище переполнилось пушинками, и он улыбнулся, и кивнул, и они встали перед диваном.
Он отступил и сел на край дивана.
– Вы пришли, – сказал он, – терзаемые голодом и жаждой правосудия.
– Чего, ты хочешь? – спросили они.
– Ничего, – ответил он.
Было тихо. Пушинки поймали его, будто бабочку, в желтые сети зрения.
– А чего хотите вы? – спросил он.
– Почему, ты, убиваешь нас? – спросили они.
– Это был не я, – ответил он, – а мое безумие. Мне жаль.
– Если ты, – сказала пушинка, – уйдешь, – сказала пушинка, – все, – сказала пушинка, – будет, хорошо, – сказала пушинка.
– Если ты, – пауза, – останешься, – сказала другая, – тебе придется, – сказала другая, – умереть, – сказала самая крупная.
– Бесполезный, – сказала еще одна, – уродец!
– Очень хорошо, – вздохнул он, – очень, очень хорошо.
– Кем бы я ни был, как бы я ни поступал, – сказал он им, – читайте Землю, изучайте Землю, и судите нас справедливо за то, что мы с ней делали, когда здесь жили. Я не образцовый представитель своего вида – разве что, быть может, его недостатков. Я растратил несколько жизней, доказывая, что жизнь никчемна, и лишь сейчас решил, что был не прав.
Он помолчал, огляделся и спросил:
– Если я оставлю вам Землю, что вы сделаете с творениями человеческих рук?
– Сожжем их, – прожужжала одна пушинка.
– Похороним их, – прогудела другая.
– Заменим их, – пропела третья.
– Простим их, – просвистела четвертая, – за то, что они существуют.
Остальные посмотрели на нее и издали странные звуки. Смех?
– Кто ты? – спросил он.
– Шут, – ответила ванильная пирамида. – Я осмеиваю, наших лидеров.
– Кто ты? – спросил он пушинку, заговорившую первой.
– Первый, среди равных.
– А ты? – спросил он вторую.
– Второй.
– А ты?
– Третий.
– И с Шутом вас четверо. Хорошо! – Он засмеялся. – Комический король снежков, я приветствую тебя!
Он поклонился. Второй осторожно протянул к нему мандибулу.
Он не двигался, пока ее острие не оказалось возле самой его шеи. Тогда он выпрямился и ухватил ее правой рукой.
– Простите, сударь; я вас оскорбил. – Он поморщился. – Мой поступок, задевший вашу честь, природу, чувство, – я это заявляю, – был безумьем.
Рука и мандибула неподвижно застыли, и свет начал меркнуть. Когда в комнате воцарилась абсолютная тьма, снова послышалось жужжание. Затем все стихло, и он продолжил:
– Отрекшись от умышленного зла, пусть буду я прощен великодушно.
Вновь вспыхнул свет – но от мгновенно возникших факелов, которые, как грибы, выросли в черных от сажи кирпичных нишах. Пять или шесть десятков ярко наряженных людей толпились в затененном павильоне зала. Его диван преобразился в трон, и на нем сидел бородатый человек в тяжелой пурпурной мантии и золотой короне.
Стены надели грубо сотканные яркие аллегории, головы истребленных хищников и топоры с дымными телами и ржавыми глазами. Ночь поднялась футов на двадцать или тридцать вверх и повисла там, пуская по швам стен ручейки темноты.
На нем были черные штаны и белая рубашка с расстегнутым воротом, волосы его были – вороненое зеркало, а небесного цвета глаза вмещали в себя более смуглого человека, руку которого он все еще сжимал.
«Скажи это!» – мысленно пожелал он.
Губы неуверенно задвигались, горло сжалось, расслабилось:
– Примирен мой дух, который должен бы всего сильнее взывать к отмщенью, – медленно проговорил смуглый человек; его голос сделался уверенней, громче: – До той поры любовь я принимаю как любовь и буду верен ей.
– Сердечно вторю, – ответил он, – И буду честно биться в братской схватке. – Он пожал руку, отпустил ее и со смехом отвернулся: – Подайте нам рапиры!
– Мне одну!
– Моя неловкость вам послужит фольгой, – улыбнулся он.
– Вы смеетесь, принц!
– Клянусь рукой, что нет. – Он снова протянул ее.
Его соперник развернулся и отошел на несколько шагов – так, будто этот процесс был для него в новинку. Удивленный собственной неожиданной грациозностью, он исполнил выпад фехтовальщика и громко рассмеялся.
– Подать рапиры, – приказал человек в короне. – Заклад тебе знаком?
– Да, государь.
Его соперник изучил острие рапиры.
– Нет, тяжела; нельзя ли мне другую? – Он выбрал другой клинок и встал перед противником.
– Мне по руке, – сказал тот. – Длина у всех одна?
– Да, принц.
Тогда он улыбнулся поверх косого изгиба своего салюта и встал в позицию en garde. Его противник сделал то же самое.
Это была игра, красивая игра, которую они вынуждены были вести, испытывая пьянящее чувство передвижения в чужих телах, созерцая краски Земли глазами землян, говоря языками земными.
Разумеется, были ограничения – одному полагалось стоять вот здесь, другому – вон там, третьему – произнести эти слова в это мгновение. Король должен попросить вина и бросить в кубок жемчужину, а затем сказать: «Начнемте, – А вы следите зорким оком, судьи!» Однако воздух пылал от незримого электричества предвкушения, и полуосознанные движения, казалось, более чем наполовину принадлежали им самим, когда они подались вперед, заслышав возглас: «Начнем!»
– Начнемте, принц! – ответил его соперник, и клинки взметнулись и соприкоснулись, точно языки стальных жаб.
(Атака – выпад – финт – финт – укол).
Щелк!
– Раз.
– Нет.
– На суд.
– Удар, отчетливый удар.
– Что ж, дальше!
– Постойте, – воззвал к ним король. – Выпьем!
Он махнул слуге рукой.
– Дайте кубок принцу, – велел он.
– Сперва еще сражусь, – ответил землянин. – Пока отставьте.
Он полностью погрузился в иллюзию момента, отматывая память в обратном направлении и проходя чередой новых открытий. Он бросился в атаку.
– Опять удар; ведь вы согласны?
– Задет, задет, я признаю, – согласился его противник.
– Наш сын одержит верх, – прорычал король.
– За твой успех пьет королева. – Дама, сидевшая рядом с ним, подняла кубок.
– Не пей! – выкрикнул король, и издалека донесся запинающийся шепот: «Я, не, могу!»
Король заскрежетал зубами.
Землянин закусил губу.
– Берегитесь!
Его рапира со звоном упала на пол. Одинокий зуб выкусил кровь из его тела, выкусил зрение из его глаз, и весь зал содрогнулся, как пламя поднесенной к окну свечи.
Потом он стабилизировался, и землянин упал на одно колено.
Он вогнал локоть под ребра противника и, вытянув руку, ухватился за его правое запястье. Поднырнул под него и выпрямился, выворачивая.
Вторая рапира зазвенела по полу.
– Разнять! Они забылись! – послышался крик.
Он схватил чужой клинок.
– Нет, еще!
Его противник подхватил вторую рапиру, тяжело вздохнул и, распрямившись, исполнил балестру.
Он прервал внезапную фебру, подставив под нее рапиру, и скрестным шагом отбежал назад. Клинки со скрежетом разошлись. Он отбил удар, сделал ложный выпад из четвертой позиции и ударил из шестой. Ответом на это стал молниеносно быстрый отбив и ответный укол из шестой позиции, ниже его рапиры. Землянин отбил его, отступил назад, поймал клинком пяту рапиры противника и бросился вперед, исполнив флеш.
Противник взвыл.
Королева упала на колени.
– О, помогите королеве! – Стойте!
– В крови тот и другой. В чем дело, принц?
– В чем дело?
Противник стиснул руку, и его лицо исказилось страхом, а губы задвигались, произнося:
– Я сам, своим, наказан, вероломством(!).
– Что с королевой?
– Видя кровь, она лишилась чувств.
– Нет, нет, питье, питье! – простонала королева; ее истерика нарастала по мере того, как слова слетали с губ. – Питье! Я отравилась!
Она упала на пол и затихла.
– О злодеянье! Эй! – усмехнулся землянин. – Закройте двери! Предательство! Сыскать!
– Оно здесь, – выдохнул тот, что лежал у его ног. – Ты убит. Нет зелья в мире, чтоб тебя спасти; ты не хранишь и получаса жизни; предательский снаряд – в твоей руке, наточен и отравлен…
Землянин согласно кивнул и оглядел тех, кому предстояло унаследовать Землю. Хотя бы это останется с ними навсегда.
– Ну, так за дело, яд! – воскликнул он и с улыбкой пронзил короля, а потом прижал кубок к его губам и сквозь стиснутые зубы влил в него то, что осталось от вина.
– Вы хотели заполучить Землю, – тихо проговорил он. – Вы хотели заполучить ее кости, лишенные плоти. Не важно, уродливые или прекрасные, но человек оставил на ее теле татуировки, и вы не сможете отчистить ее труп от наших следов. Вы хотели ее – так попробуйте побыть ею!
Тело в его руках обмякло.
– Расплата, заслужена, – послышались вымученные нутряные слова, и второй фехтовальщик закрыл глаза и скривился.
«Ты уверен, что он был прав?» – спросил землянина собственный внутренний голос.
– Был ли он прав? – воскликнул он.
В его висках начиналось биение крови. Стаккато перепуганного шепота пушинок становилось все громче. По комнате промчался порыв ветра, и пламя факелов задрожало. Где-то рыдали. Его охватил жар.
Зал угасал и появлялся вновь, угасал и появлялся вновь, и в промежуточный миг мерцающей неопределенности землянин как будто очутился посреди бескрайней ледяной равнины, окруженный целой деревней поросших антеннами иглу. Галактика, вращавшаяся высоко над головой, была колоссальной пепельницей, и он понял, что она будет существовать вечно, вращаться, собирая пепел, после того как его не станет. И еще он понял, что его предназначением – его и нерожденных детей его вида – было наполнять эту пепельницу, вечно сыпаться в нее и время от времени вспыхивать яркими искрами, как сделал он сегодня, оправдывать нелепицу нелепой красотой, и стирать часть этой нелепицы, оставляя после себя часть красоты во имя некой цели; и он понял, что более не безумен, и улыбнулся пушинкам, и включил декорации замка для последней своей сцены.
– Я умираю, – прохрипел он. – Могучий яд затмил мой дух. – Он поднял взгляд на пушинку-придворного, который поддерживал его, не давая упасть. – Из (Англии?) вестей мне не узнать, – продолжил он, – но предрекаю: избрание падет на (Фортинбраса?); мой голос умирающий – ему. – Он мотнул головой в сторону двери, скрывавшей застывшего Шута. – Так ты ему скажи и всех событий открой причину. Дальше – тишина…
Он откинулся назад и сосредоточился на следующей части своей роли.
Пушинка-Горацио заговорил о почивших духах и пении херувимов. Он упомянул барабанный бой и услышал его вдалеке, прежде чем настала тишина.
Шут зашаркал вперед, на ходу меняя облик. Он то появлялся, то исчезал, и наконец встал – ледяная гора – глядя на землянина сверху. Ульи колоколов открывались и закрывались, открывались и закрывались. Остальные не сводили с него глаз, ибо они знали, что он знает Землю, ведь он был насмешником и должен был понимать, что случилось, что делать дальше.
Он смотрел на последнего мертвого землянина на Земле.
– Возьмите прочь, тела, – сказал он. – Подобный, вид, пристоен, в поле, здесь он, тяготит. Войскам, открыть, пальбу.
И они вынесли его из зала, и похоронили его, хотя у пушинок никогда не было такого обычая, и Святилище отрастило пушки и выстрелило ими в ночь, хотя у людей много лет не было такого обычая; и Шут сделал Землю обителью смеха, где пушинки размышляли о делах людских.
«Толпекают» – намеренный неологизм, присутствующий в оригинальной рукописи, хранящейся в архиве. Судя по контексту, в нем соединяются слова «допекать» и «толпа» – т. е. имеется в виду, что пушинки вновь собираются в большом количестве, чтобы донимать героя нежеланными разговорами. «Поиск, выявление, блокировка» – краткие команды, которые герой отдает своей домашней охранной системе, чтобы та отыскала источник ведущейся пушинками передачи и заблокировала ее.
В этой истории о «последнем человеке на Земле» содержится множество аллюзий, включая инсценировку искушения Христа Дьяволом в пустыне и гомеровских «Илиады» и «Одиссеи». «Всё утро Крот усердно трудился: пришла пора весенней приборки…» – первая строка романа Кеннета Грэма «Ветер в ивах». В одном ряду с вымышленными писателями будущего упоминаются также Эрнест Хемингуэй, Марсель Пруст и древнегреческий поэт Пиндар. Гора Афон находится в Греции и именуется также Святой Горой; на ней расположено множество православных монастырей. Одиссей – герой древнегреческой мифологии, чьи деяния описываются в поэмах Гомера «Илиада» и «Одиссея». Вторая симфония Сибелиуса написана композитором Яном Сибелиусом; ее основная тема вдохновлена «Божественной комедией» Данте. Бальдр – в германо-скандинавской мифологии бог света, радости, чистоты, красоты, невинности и примирения; все живое, за исключением омелы, поклялось не приносить ему вреда. Боги использовали Бальдра в качестве мишени для метания ножей и стрельбы из лука, поскольку ничто не могло ему навредить. Завистливый Локи воспользовался этим и сделал дротик из омелы, чтобы убить Бальдра.
История о женщине по имени Анна и мужчине по фамилии Вронский – это «Анна Каренина» Льва Толстого. «Люсидас» – поэма Джона Мильтона, написанная как плач по утонувшему в Ирландском море другу. В третьей главе рассказа пушинки вынуждены участвовать в инсценировке финала шекспировской трагедии «Гамлет, принц датский», и бо`льшая часть реплик, начиная со слов «Простите, сударь» и заканчивая приказом «Войскам открыть пальбу» позаимствована из пьесы [75]. Балестра – фехтовальный прием, представляющий собой скачок вперед, за которым обычно следует выпад. Фебра не относится к числу стандартных фехтовальных терминов. Судя по употреблению, имеется в виду внезапный, непредсказуемый рубящий или режущий удар рапирой, вроде тех, которым учил в XVI веке Сальватор Фабрис. По слухам, Фабрис по просьбе Шекспира стал хореографом фехтовальных сцен в «Гамлете». Финт – атака по одной линии с намерением переключиться на другую до того, как удар будет завершен. Пята – нижняя, более прочная часть клинка. Флеш – атака, выполняемая бегом или прыжком из боевой стойки и приземлением на выставляемую сзади стоящую ногу.