Рабочие названия – «Игрок в “Замри” (Ходящий по Земле)» и «Нележачий камень». Fantastic, июнь 1963 г.
Будучи вынужден признать, что суетный мир не замечает его творений, Джей Смит решил с этим миром расстаться. Однако четыре доллара и девяносто восемь центов, потраченные на заказанный по почте учебник «Йога – путь к свободе», не помогли ему освободиться. Уж скорее это подчеркнуло его человечность в том плане, что снизило его способность к покупке еды на четыре доллара и девяносто восемь центов.
Сидя в падмасане, Смит не размышлял ни о чем, кроме того факта, что пупок его с каждым днем становится все ближе к позвоночнику. Нирвана – это, конечно, довольно привлекательная с эстетической точки зрения концепция, а вот самоубийство – нет, особенно когда у тебя для него кишка тонка. Поэтому он вполне благоразумно отбросил эту фаталистическую идею.
– Как просто человеку покончить с жизнью в идеальной обстановке! – вздохнул он, откидывая назад свои золотые локоны, по очевидным причинам достигшие впечатляющей классической длины. – Жирный стоик возлежит в ванне и попивает вино, пока юные рабыни обмахивают его веерами, а верный лекарь-грек отворяет ему вены, опустив глаза! Изящная черкешенка, – он снова вздохнул, – сидит, допустим, вот здесь, пощипывая струны лиры, пока он диктует свою похоронную речь – которую потом прочтет его верный земляк, смаргивая слезы. Как легко было бы ему это сделать! Но падшему творцу – нет! Рожденный вчера и отвергнутый сегодня, он уходит, точно слон на свое кладбище, одиноко и втайне!
Он выпрямился в полный рост – шесть футов полтора дюйма – и повернулся к зеркалу. Изучив свою кожу, бледную, словно мрамор, и прямой нос, высокий лоб и широко расставленные глаза, он решил, что, если человек не может жить искусством, значит, не худшим выходом будет, так сказать, сделать наоборот.
Он напряг мускулы, благодаря которым оплатил половину своего обучения, играя роль полузащитника все те четыре года, в которые разжигают горн своей души, чтобы выковать в нем собственное художественное направление: двумерную рисованную скульптуру.
«Говоря прямо, – заметил один брюзгливый критик, – творения мистера Смита представляют собой либо фрески без стен, либо вертикальные линии. Этруски преуспели в первой из этих форм, потому что знали, где ей место; что до второй, то детские сады прививают мастерство ее исполнения всем без исключения пятилеткам».
Остроумие! Больше остроумия! Тьфу! Его тошнило от всех этих Джонсонов, лезущих в чужой монастырь со своим уставом!
Смит удовлетворенно отметил, что за месяц аскезы сбросил тридцать фунтов и весит теперь всего двести двадцать пять. Он решил, что вполне сойдет за «Поверженного гладиатора» постэллинистического периода.
– Решено, – объявил он. – Я сам стану искусством.
Чуть позже тем же вечером в Музей искусств вошла одинокая фигура со свертком под мышкой.
Измученный душевно (но при этом чисто выбритый вплоть до подмышек) Смит болтался в греческом зале, пока не остался в нем наедине с мрамором.
Он выбрал уголок потемнее и развернул свой пьедестал. Разнообразные личные вещи, необходимые для существования в качестве экспоната, включая бо`льшую часть одежды, Смит спрятал в его полом днище.
– Прощай, мир, – провозгласил он, – тебе стоило бы лучше обращаться со своими художниками. – После чего взобрался на пьедестал.
Отложенные на еду деньги были потрачены не зря, ведь техники, которые он освоил за четыре доллара девяносто восемь центов, следуя Путем к свободе, подарили ему мышечный контроль, позволявший сохранять идеальную скульптурную неподвижность каждый раз, когда худосочная женщина среднего возраста в сопровождении сорока четырех детей младше девяти лет оставляла арендованный автобус у тротуара и проходила сквозь греческий зал, что случалось каждый вторник и четверг между 9:35 и 9:45. К счастью, Смит избрал сидячую позу.
К тому же еще до конца недели он выверил передвижения сторожа по чередующемуся тиканью громадных часов в соседней галерее (изящного механизма восемнадцатого века – сплошь сусальное золото, эмаль и ангелочки, гоняющиеся друг за другом по кругу). Ему очень не хотелось, чтобы в первую же неделю карьеры его объявили похищенным, ведь тогда ему светило бы разве что место в какой-нибудь второразрядной галерее или ненадежная роль в унылой частной коллекции унылого частного коллекционера. Поэтому он перемещался осмотрительно, когда воровал продукты из запасов кафетерия на первом этаже, и пытался наладить приятельские отношения с гоняющимися ангелочками. Администраторам никогда не приходило в голову защитить холодильник или кладовку от посягательств экспонатов, и Смит аплодировал бедности их воображения. Он перекусывал вареным окороком и ржаным хлебом (легким) и поглощал эскимо десятками. Спустя месяц ему пришлось заняться атлетикой (тяжелой) в зале бронзового века.
– О, утраченное! – вздыхал он в окружении неоскульптуры, оглядывая королевство, которое некогда считал своим. Он рыдал над статуей Ахиллеса павшего, как будто сам ее сотворил. Так оно и было.
Словно в зеркале, он созерцал себя в удобном коллаже из болтов и ореховой скорлупы.
– Если бы ты не продался, – обвинял он себя, – если бы ты продержался еще чуть дольше – как эти, простейшие из творений Искусства… Но нет! Этому не суждено было свершиться!
– Или суждено? – вопросил он у особенно симметричного мобиля, висевшего над головой. – Или суждено?
– Возможно, – донесся ответ из ниоткуда, и Смит со всех ног бросился обратно к своему пьедесталу.
Но это ничем не обернулось. Сторож предавался постыдному удовольствию созерцания пышной рубенсовской дамы в другом конце здания и не услышал этого обмена репликами. Смит счел ответ знаком того, что он случайно соприкоснулся с дхараной. Он вернулся на Путь, прикладывая удвоенные усилия к тому, чтобы достичь отрешенности и выглядеть Поверженным.
В последующие дни он время от времени слышал хихиканье и шепот, от которых поначалу отмахивался, принимая их за потеху детей Мары и Майи, вознамерившихся сбить его с толку. Позже он начал в этом сомневаться, но к тому времени уже решил занять классическую позицию пассивного любопытства.
И вот однажды весенним днем, столь же зеленым и золотым, как в стихотворении Дилана Томаса, в греческий зал вошла девушка и украдкой огляделась. Смиту нелегко было сохранить свое мраморное спокойствие, ибо – о! – она начала раздеваться!
А на полу стоял квадратный сверток из простой бумаги. Это могло означать лишь одно…
Конкурентка!
Он кашлянул – вежливо, тихо, классично…
Она вскинулась с поразительной настороженностью, напомнив ему рекламу женского белья фермопильской тематики. Ее волосы были подходящего цвета для избранного начинания – бледнейшего оттенка паросского фарфора, – а в серых глазах блистала ледяная целеустремленность Афины.
Девушка оглядела зал – внимательно, виновато, привлекательно…
– Несомненно, камень не может быть подвержен вирусным инфекциям, – решила она. – Это моя неспокойная совесть прочистила горло. Совесть, я отрекаюсь от тебя!
И она превратила себя в «Скорбящую Гекубу», встав наискосок от «Поверженного гладиатора» и, к счастью, отвернувшись от него. Смит неохотно признал, что получилось у нее неплохо. Вскоре она достигла эстетичной неподвижности. Некоторое время оценивающе посозерцав ее, он решил, что Афины воистину были матерью всех искусств; девушка попросту не сумела бы сойти за скульптуру времен Ренессанса или романского периода. Это подняло ему настроение.
Когда большие двери наконец-то закрылись, а сигнализация включилась, девушка тяжело вздохнула и соскочила на пол.
– Еще рано, – предупредил Смит, – через девяносто три секунды здесь пройдет сторож.
У нее имелись достаточное самообладание, чтобы подавить крик, изящная рука, с помощью которой можно было это сделать, и восемьдесят семь секунд для того, чтобы снова обратиться «Скорбящей Гекубой». Она воспользовалась всем этим, и на протяжении последующих восьмидесяти семи секунд Смит восхищался ее изящной рукой и самообладанием.
Сторож пришел, прошел и ушел, покачивая бородой и фонариком в затхлой призрачности сумрака.
– Боже! – выдохнула девушка. – Я думала, что я здесь одна!
– И вы были правы, – ответил Смит. – «Нагие и одинокие приходим мы в изгнание… среди горящих звезд на этом истомленном негорящем угольке, затерянный… О утраченный…» [72]
– Томас Вулф, – сухо сказала она.
– Да, – потупился он. – Пойдемте поужинаем.
– Поужинаем? – переспросила она, выгнув брови. – Где? Я захватила с собой несколько сухпайков, которые купила в армейском магазине…
– Очевидно, – парировал он, – вы подходите к этому как к временной работе. Кажется, в сегодняшнем меню фигурировала курица. Следуйте за мной!
Они прошли к лестнице через зал династии Тан.
– Другим здешние вечерние часы могли бы показаться прохладными, – начал Смит, – но вы, осмелюсь предположить, в совершенстве овладели техникой контроля дыхания?
– Конечно, – ответила она, – мой жених был не из простых дзен-туристов. Он следовал более каменистой тропою Лхасы. Однажды он написал современную версию Рамаяны, полную актуальных аллюзий и советов нынешнему обществу.
– И что подумало о ней нынешнее общество?
– Увы! Нынешнее общество ее так и не прочло. Мои родители купили ему билет в один конец до Рима и дорожных чеков на несколько сотен долларов. С тех пор я его не видела. Поэтому я и удалилась от мира.
– Я так понимаю, ваши родители не поклонники актуального арта?
– Да, и я подозреваю, что они ему еще и угрожали.
Смит кивнул.
– Таково отношение общества к гениям. Я тоже приложил свои скромные усилия к его улучшению и получил за труды лишь презрение.
– Правда?
– Да. Если мы заглянем на обратном пути в отдел современного искусства, вы сможете увидеть моего «Ахиллеса павшего».
Их остановил крайне сухой смешок.
– Кто здесь? – осторожно спросил Смит.
Ответа не было. Они стояли в окружении Величия Рима, и каменные сенаторы были неподвижны.
– Кто-то точно смеялся, – заметила она.
– Мы здесь не одни, – ответил Смит, пожав плечами. – Я замечал и другие признаки, но, кто бы это ни был, он столь же разговорчив, как траппист, – и хорошо. Помни, что ты – камень! – весело выкрикнул он, и они продолжили путь в кафетерий.
Однажды ночью они вместе ужинали в зале современного искусства.
– Было ли у вас имя в обычной жизни? – спросил он.
– Глория, – прошептала она. – А у вас?
– Смит, Джей.
– Что заставило вас сделаться статуей, Смит, – если это не слишком смелый вопрос?
– Вовсе нет. – Он незаметно улыбнулся. – Одни люди рождаются в безвестности, а другим приходится тяжко трудиться, чтобы ее достичь. Я – из последних. Будучи неудавшимся скульптором, и нищим вдобавок, я решил стать памятником самому себе. Здесь тепло, а внизу есть пища. Обстановка приятная, к тому же меня никогда не разоблачат, потому что никто никогда не смотрит на то, что стоит в музеях.
– Никто?
– Ни один человек, как вы, должно быть, заметили. Дети приходят сюда против воли, молодежь – чтобы пофлиртовать друг с другом, а когда человек вырабатывает достаточный вкус, чтобы на что-то смотреть, – горько вещал он, – он уже либо близорук, либо страдает галлюцинациями. В первом случае он ничего не заметит, а во втором – никому не расскажет. Парад проходит мимо.
– Тогда зачем нужны музеи?
– Милая девушка! То, что бывшая невеста истинного творца способна сказать такое, говорит о мимолетности ваших отношений…
– Как можно! – прервала она. – В приличных кругах это называется партнерством.
– Хорошо, – уступил он, – «партнерства». Но музеи отражают прошлое, которое мертво, и настоящее, которое ни на что не обращает внимания, и переносят культурное наследие вида в будущее, которое еще не рождено. Это роднит их с храмами.
– Я никогда об этом так не думала, – проговорила она. – Довольно красивая мысль. Вам стоило бы стать учителем.
– За это слишком мало платят, однако эта мысль меня утешает. Пойдемте же, устроим еще один набег на холодильник.
Они лакомились последними эскимо и обсуждали «Ахиллеса павшего», сидя под большим мобилем, напоминавшим исхудавшего осьминога.
Смит рассказал ей о других своих выдающихся проектах и о мерзких критиках, сварливых и анемичных, которые поджидали жертв в воскресных выпусках газет и ненавидели жизнь. А Глория, в свою очередь, рассказала ему о своих родителях, которые знали Арта и знали, почему он ей не пара, и об их значительном богатстве, в равной степени зиждившемся на древесине, недвижимости и нефти. Он, в свою очередь, погладил ее по руке, а она, в свою очередь, медленно моргнула и еленистически улыбнулась.
– Вы знаете, – сказал наконец Смит, – сидя день за днем на своем пьедестале, я часто думал: быть может, мне стоит вернуться и совершить еще одну попытку пронзить бельмо на глазу публики… быть может, если бы я был материально обеспечен и мог не тревожиться о таких вещах… быть может, если бы я нашел достойную женщину – но нет! Ее не существует!
– Продолжайте! Умоляю, продолжайте! – воскликнула она. – В минувшие дни я тоже часто думала, что, возможно, другой художник сможет извлечь из меня это жало. Возможно, творец красоты сумеет изгнать отраву одиночества… Если мы…
И тут маленький уродливый человечек в тоге прочистил горло.
– Все так, как я и боялся, – объявил он.
Он был худ, морщинист и неопрятен; мучим язвой желудка и избыточно желчен. Он устремил на них обвиняющий палец.
– Все так, как я и боялся, – повторил он.
– К-кто вы? – спросила Глория.
– Кассий, – ответил он. – Кассий Фицмуллен, художественный критик – бывший – далтонской «Таймс». Вы намереваетесь дезертировать.
– А вам-то какая забота, что мы отсюда уйдем? – спросил Смит, напрягая мышцы Поверженного гладиатора-полузащитника.
Кассий покачал головой:
– Забота? Если вы сейчас уйдете, это поставит под угрозу наш образ жизни. Если вы уйдете, вы наверняка станете творцом или преподавателем искусства – и рано или поздно, словом или жестом, знаком или бессознательным намеком, вы расскажете о том, что подозревали все это время. Последние несколько недель я подслушивал ваши разговоры. Вы знаете – теперь-то уж наверняка – что сюда в конце концов приходят все художественные критики, чтобы провести свои последние дни, потешаясь над тем, что они ненавидели. Поэтому число римских сенаторов так и увеличилось за последние годы.
– Я подозревал, но никогда не был уверен.
– Подозрения достаточно. Оно смертоносно. Вы должны быть осуждены.
Кассий хлопнул в ладоши.
– Приговор! – провозгласил он.
В зал вошли другие древние римляне – процессия сутулых свечей. Они окружили влюбленных. Источая запах пыли, и пожелтевших газет, и желчи, и времени, старые критики нависли над ними.
– Они хотят возвратиться к человечеству, – объявил Кассий. – Они хотят уйти и унести с собой свое знание.
– Мы никому не расскажем, – слезно пообещала Глория.
– Слишком поздно, – ответила одна из темных фигур. – Вы уже внесены в Каталог. Смотрите! – Он достал экземпляр Каталога и зачитал: – «Номер 28, “Скорбящая Гекуба”. Номер 32, “Поверженный гладиатор”». Нет! Слишком поздно! Начнется расследование.
– Приговор! – повторил Кассий.
Сенаторы медленно опустили вниз большие пальцы.
– Вы не можете уйти.
Смит усмехнулся и стиснул тунику Кассия в могучей скульпторской хватке.
– Маленький человечек, – сказал он, – как же ты собираешься нас остановить? Одного крика Глории хватит, чтобы призвать сюда сторожа, который поднимет тревогу. Одного моего удара хватит, чтобы лишить тебя сознания на неделю.
– Мы выключили слуховой аппарат сторожа, пока он спал, – улыбнулся Кассий. – Критики не лишены воображения, уверяю вас. Отпусти меня, или пожалеешь.
Смит усилил хватку.
– Попробуй сделать хоть что-нибудь.
– Приговор, – улыбнулся Кассий.
– Он современен, – сказал один из критиков.
– Следовательно, у него католические вкусы, – продолжил другой.
– Христиан отдают львам! – объявил третий, хлопнув в ладоши.
И Смит отшатнулся, напуганный тем, что, как ему показалось, задвигалось в темноте. Кассий высвободился.
– Вы не можете так поступить! – воскликнула Глория, закрыв лицо руками. – Мы – из древнегреческого периода!
– В Греции жить – римский обычай любить, – хихикнул Кассий.
Их ноздрей достиг кошачий запах.
– Как вы… здесь?.. Лев?.. – спросил Смит.
– Разновидность гипноза, известная лишь представителям нашей профессии, – сообщил Кассий. – Бо`льшую часть времени мы держим зверя парализованным. Вы ни разу не задавались вопросом, почему в этом музее никогда не было краж? О, попытки предпринимались, уверяю вас! Мы оберегаем свои интересы.
Худой лев-альбинос, обычно спавший у главного входа, медленно вышел из тени и издал рык – однократный и громкий.
Когда огромный кот медленно направился к ним, Смит загородил собой Глорию. Он бросил взгляд в сторону Форума, и тот оказался пустым. Вдали затихал звук, похожий на хлопанье крыльев целой стаи лысых голубей.
– Мы остались одни, – отметила Глория.
– Бегите, – велел ей Смит, – а я попытаюсь его задержать. Выберитесь отсюда, если сможете.
– И бросить вас? Никогда, мой дорогой. Вместе! Сейчас и навсегда!
– Глория!
– Джей Смит!
В этот момент зверю пришло в голову прыгнуть, что он немедленно и сделал.
– Прощайте, моя милая.
– Прощайте. Один поцелуй перед смертью, молю вас.
Лев завис высоко в воздухе, издавая здоровый кашель, зелено блистая глазами.
– Хорошо.
Они обнялись.
Луна, высеченная в форме кошки, этой самой бледной из всех тварей земных, висела над их головами – висела высоко, висела угрожающе, висела долго…
Она начала извиваться и бешено рассекать воздух когтями в том промежуточном пространстве между полом и потолком, для которого архитектура не придумала конкретного названия.
– М-м! Еще один поцелуй?
– Почему бы и нет? Жизнь сладка.
На неслышных ногах пронеслась минута; ее преследовала другая.
– Послушайте, а что задерживает этого льва?
– Я, – ответил мобиль. – Вы, люди, не единственные, кто ищет убежища среди реликвий вашего мертвого прошлого.
Голос был тонкий, хрупкий, словно говорила особенно занятая эолова арфа.
– Не хочу показаться излишне любопытным, – сказал Смит, – но кто вы?
– Я – инопланетная форма жизни, – прозвенел мобиль, переваривая льва. – Мой корабль потерпел крушение по пути к Арктуру. Вскоре я обнаружил, что мой облик играет против меня на всей вашей планете, за исключением музеев, где я вызываю немалое восхищение. Будучи представителем довольно деликатного и, уж поверьте мне на слово, довольно нарциссичного вида… – Он прервался, чтобы изящно рыгнуть, и продолжил: – Я получаю огромное удовольствие от пребывания здесь – «среди горящих звезд на этом истомленном негорящем угольке [здесь он снова рыгнул], затерянный…»
– Понятно, – проговорил Смит. – Спасибо, что съели льва.
– Не стоит благодарности – но это был не самый разумный поступок. Видите ли, теперь мне придется размножиться делением. Сможет ли мое второе «я» уйти вместе с вами?
– Разумеется. Вы спасли наши жизни, к тому же нам нужно будет повесить что-нибудь в гостиной, когда она у нас появится.
– Хорошо.
Он разделился пополам, в вихре шестьдесят четвертых нот, и упал на пол рядом с ними.
– До свидания, я! – крикнул он вверх.
– До свидания! – донеслось с потолка.
Они гордо вышли из зала современного искусства, прошли через греческий и миновали римский, со значительной гордостью и тихим чувством собственного достоинства. Оставив в прошлом «Поверженного гладиатора», «Скорбящую Гекубу» и «Xena ex machina», они украли у спящего сторожа ключ, открыли дверь, спустились по лестнице и вышли в ночь на юных ногах и псевдоподиях.
Это «была сознательная попытка подражания побасенке Джона Кольера» [73]. Имеется в виду рассказ «Вечерняя примула», в котором фигурируют поэт, прекрасная девушка по имени Элла, а также другие люди, притворяющиеся манекенами в универсальном магазине. «Он был написан как упражнение, ученический опыт – так по традиции подмастерье имитирует работу мастера. Я разобрал рассказ на детальки, чтобы увидеть, как он работает – исследовать эффект, производимый довольно банальной (мальчик-встречает-девочку) ситуацией, помещенной в абсолютно невероятные декорации, а потом создать причудливые сюжетные элементы, исходя из порожденных этим нелепостей. Закончив рассказ, я увидел, что он получился, и был им очень доволен. А еще я увидел, что это не тот путь, которым я хочу двигаться в будущем. Это, разумеется, тоже было частью процесса обучения» [74].
Йога – предназначенная для расслабления и поддержания здоровья индуистская практика, включающая в себя контроль дыхания, медитацию и принятие специфических поз. Падмасана, она же поза лотоса – это базовая, классическая поза йоги, для которой необходимо скрестить ноги, уложить ступни на противоположные бедра, а вытянутые руки – на колени. Нирвана – состояние чистого сознания, в котором разум свободен от любых контаминантов, эмоций и посторонних мыслей. Эстетика – умение ценить красоту или наслаждение, которое дарит созерцание красоты. Черкесы – расплывчатый термин, используемый в том числе как наименование народов Северного Кавказа. Эллинистический период – период в истории Древней Греции. «Ахиллес павший» – скульптура, изображающая Ахиллеса после того, как он был смертельно ранен Парисом. Питер Пауль Рубенс прославился картинами, изображавшими пышных обнаженных женщин, в том числе реальных персон и персонажей мифологии, таких как Венера.
Дхарана – состояние глубокой медитации, шестая из восьми частей йоги. Демон Мара искушал Будду, пытаясь соблазнить его видениями прекрасных женщин. Майя – богиня иллюзий и обмана, способная как пленить человека иллюзиями, так и освободить от них. «Зеленым и золотым» – отсылка к стихотворению Дилана Томаса «Ферн-хилл». Фермопилы – область Греции, известная своими естественными горячими источниками (в честь которых получила свое имя). Паросский фарфор – неглазурованный фарфор, напоминающий белый мрамор.
Согласно древнегреческой мифологии, Гекуба родила от Аполлона сына Троила; пророчества гласили, что Троя не может пасть, пока он жив, но Ахиллес убил его во время Троянской войны. «Нагие и одинокие…» – цитата из полуавтобиографического дебютного романа Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел». Дзен – школа буддизма, которая ищет просветления путем медитации до исчезновения ощущения собственного «я», а также шокового пробуждения интеллекта афоризмами в духе «Как звучит хлопок одной ладонью?» Лхаса (в переводе с тибетского языка – «место богов») – политическая и религиозная столица Тибета, в которой до 1959 года правил Далай-лама. «Рамаяна» – древняя эпическая поэма, написанная на санскрите и считающаяся частью канона индуизма; ее авторство приписывается поэту Вальмики.
Трапписты – ветвь монашеского ордена цистерцианцев, известная обетом молчания, который дают ее приверженцы. «Еленистически» – в данном контексте каламбур, отсылающий к Елене Троянской, а не к греческой истории. Опустить большой палец на самом деле означало «опустить мечи» и пощадить раненого гладиатора; для римлян негативным голосом был поднятый большой палец, означавший, что гладиатора следует казнить. В контексте рассказа критик и прочие «сенаторы» (как и большинство людей) не понимают истинного значения этого жеста. Эолова арфа издает музыкальные звуки, когда сквозь нее проходит поток воздуха. «Среди горящих звезд на этом истомленном негорящем угольке» – еще одна цитата из романа Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел».
«Xena ex Machina» – обыгрывание выражения «Deus ex machina» («бог из машины»), латинского термина, обозначающего неожиданное, искусственное или невероятное введение персонажа, сюжетного хода или события для того, чтобы разрешить ситуацию или распутать сюжет. Инопланетянин играет в рассказе именно такую роль, а слово «Xena» отсылает к греческому «xeno», что означает «пришелец» или «чужак».
«Ходящий по Земле» – это рабочее название отсылает к цитате из книги Иова: «И отвечал сатана Господу и сказал: я ходил по земле и обошел ее». В контексте рассказа этот образ может относиться к пришельцу, который обошел Землю, прежде чем обосноваться в музее.