Amazing, апрель 1963 г., под псевдонимом «Гаррисон Денмарк»

Они очень боятся этого места.

Днем они еще готовы лязгать вокруг надгробий, если им прикажут, но даже Центр не может провести здесь обыск ночью, невзирая на все ультра и инфра, – а в мавзолей они не заходят никогда.

Что для меня очень удобно.

Они суеверны; это прошито в их схемах. Их создавали для служения человеку, и во время его недолгого пребывания на этой земле благоговение и верность, а также страх, были автоматическими. Даже последний человек, ныне покойный Кеннингтон, повелевал всеми существующими роботами, пока был жив. Его почитали и подчинялись всем его приказам.

А человек есть человек, не важно, жив он или мертв, и потому кладбища – эти сочетания ада, рая и странных сигналов – будут существовать отдельно от городов, доколе пребудет земля.

Но пока я потешаюсь над ними, они заглядывают за надгробия и всматриваются в канавы. Они ищут; и боятся, что найдут, – меня.

Я, неутилизированный, – легенда. Лишь один раз на миллион сборок может возникнуть такой дефектный образец, как я, и остаться незамеченным до тех пор, пока не будет уже слишком поздно.

Я мог по желанию отключать контур, связывавший меня с Центром управления, становясь свободным ботом, и блуждать, где пожелаю. Мне нравилось навещать кладбища, потому что их тишина отличалась от сводящего с ума грохота станков и лязга толпы; мне нравилось смотреть на зеленые, красные, желтые, синие штуки, которые росли вокруг могил. И я не боялся этих мест, потому что этот контур тоже был дефектным. Поэтому, разоблачив меня, они извлекли мой вит-ящик и бросили меня в кучу утиля.

Но на следующий день я исчез, и их охватил великий страх.

У меня больше нет автономного источника питания, но аномальные катушки в моей груди служат аккумуляторными батареями. Однако их нужно часто подзаряжать, и есть лишь один способ это делать.

Роборотень – одна из самых пугающих легенд, о которых шепчутся между блистающими стальными башнями, когда ночной ветер вздыхает под бременем страхов прошлого, тех дней, когда по земле ступали неметаллические создания. Темные крики полуживых, истребителей порядка, до сих пор звучат в вит-ящике каждого бота.

Я, недовольный, неутилизированный, живу здесь, в Роузвуд-парке, среди кизила и мирта, надгробий и разбитых ангелов, вместе с Фрицем – еще одной легендой – в нашем глубоком и мирном мавзолее.

Фриц – вампир, и это чудовищно и трагично. Он так истощен, что не может больше передвигаться, но и умереть не может, и поэтому просто лежит в своем гробу и мечтает об ушедших временах. Однажды он попросит меня вынести его наружу, под лучи солнца, и я увижу, как он иссохнет и истает в покой, ничто и пыль. Я надеюсь, что он попросит меня об этом не скоро.

Мы беседуем. Ночью, когда луна полна и он находит в себе силы, он рассказывает мне о лучших своих годах, что проходили в местах, называвшихся Австрия и Венгрия, где его тоже боялись и выслеживали.

– …Но только пиявка из нержавеющей стали может добыть кровь из камня – или из робота, – сказал он прошлой ночью. – Это гордая и одинокая судьба – быть пиявкой из нержавеющей стали: возможно, ты один такой на свете. Так оправдывай же свою репутацию! Преследуй их! Осушай их! Оставь свои отметины на тысяче стальных глоток!

И он был прав. Он всегда прав. И знает о таких вещах больше, чем я.

– Кеннингтон! – Его тонкие, бескровные губы улыбнулись. – О, какая между нами была дуэль! Он был последним человеком на земле, а я – последним вампиром. Десять лет я пытался его выпить. Я добирался до него дважды, но он был из Старого Света и знал нужные меры предосторожности. Узнав о моем существовании, он сразу же приказал всем роботам вооружиться деревянными кольями – но у меня в те дни было сорок две могилы, и они меня так и не нашли. Хоть и подошли очень близко…

Но по ночам – ах, по ночам! – он хохотнул. – Тогда мы менялись ролями! Я становился охотником, а он – добычей!

Я помню, как лихорадочно он разыскивал последние ростки чеснока и аконита, помню линии сборки распятий, которые он заставлял работать круглосуточно – будучи неверующим! Мне было искренне жаль, когда его настигла мирная смерть. Не столько потому, что мне так и не удалось его как следует осушить, столько потому, что он был достойным соперником и подходящим врагом. Какая между нами шла игра!

Его сиплый голос ослаб.

– Он спит менее чем в трех сотнях шагов отсюда, побелевший и сухой. Под большим мраморным надгробием у ворот… Пожалуйста, собери завтра розы и возложи туда.

Я пообещал, что сделаю это, потому что он роднее для меня, чем любой бот, невзирая на внешние различия. И я должен сдержать слово прежде, чем этот день сменится вечером, хоть меня и ищут там, наверху, ведь так велит моя природа.

* * *

– Будь они прокляты! – Этим словам меня научил Фриц. – Будь они прокляты! – говорю я. – Я поднимаюсь наверх! Берегитесь, смирные боты! Я пройду меж вами, и вы меня не узнаете. Я присоединюсь к поискам, и вы посчитаете меня одним из вас. Я соберу красные цветы для мертвого Кеннингтона, стоя с вами плечом к плечу, и Фриц улыбнется, узнав об этой шутке!

Я поднимаюсь по растрескавшимся и полым ступеням; восток уже разливает сумерки, а глаз солнца наполовину смежился на западе.

Я выхожу наружу.

Розы живут на стене через дорогу. На длинных, извилистых трубках плетей, с головками, что ярче любой ржавчины, они горят, точно тревожные сигналы на панели управления, но влажно.

Одна, две, три розы для Кеннингтона. Четыре, пять…

– Что ты делаешь, бот?

– Собираю розы.

– Ты должен искать роборотня. Тебя что-то повредило?

– Нет, я в порядке, – отвечаю я и парализую его, коснувшись плеча. Замкнув цепь, я пью из его вит-ящика, пока не насыщаюсь.

– Роборотень – это ты! – слабо выговаривает он.

И с грохотом падает.

…Шесть, семь, восемь роз для Кеннингтона, мертвого Кеннингтона, мертвого, как бот у моих ног, – и даже более мертвого – ибо некогда он жил полноценной органической жизнью, больше похожей на жизнь Фрица или мою, чем на их жизни.

– Что здесь произошло, бот?

– Он остановился, а я собираю розы, – отвечаю я.

Ко мне подошли четыре бота и Контролер.

– Вам пора уходить отсюда, – говорю я. – Скоро наступит ночь, и роборотень выйдет на охоту. Уходите, или он прикончит вас.

– Это ты его остановил! – говорит Контролер. – Это ты – роборотень!

Я прижимаю охапку цветов к груди одной рукой и поворачиваюсь к ним. Контролер, большой бот специальной сборки, подходит ко мне. Остальные приближаются с других сторон. Он послал зов.

– Ты – странное и ужасное создание, – говорит он, – и тебя следует утилизировать ради блага общества.

Он хватает меня, и я роняю цветы Кеннингтона.

Я не могу выпить его. Мои катушки почти полны, а у него специальная изоляция.

Их уже десятки вокруг меня, боящихся и ненавидящих. Они утилизируют меня, и я лягу рядом с Кеннингтоном.

«Ржавей с миром», – скажут они… Мне жаль, что я не сдержу данное Фрицу обещание.

– Отпустите его!

Нет!

Закутанный в саван, разлагающийся Фриц стоит в дверях мавзолея, шатаясь, хватаясь за камни. Он всегда знает…

– Отпустите его! Это приказываю я, человек.

Он бледен и задыхается, и солнечный свет творит с ним ужасные вещи.

…Древние контуры щелкают, и я неожиданно обретаю свободу.

– Да, хозяин, – говорит Контролер. – Мы не знали.

– Схватить этого робота!

Фриц указывает на него дрожащим костлявым пальцем.

– Это он – роборотень, – выдыхает он. – Уничтожьте его! Тот, что собирал цветы, подчинялся моему приказу. Оставьте его со мной.

Он падает на колени, и последние копья солнца пронзают его плоть.

– И уходите! Уходите все! Быстро! Я приказываю, чтобы ни один робот больше никогда не посещал кладбищ!

Он распадается, и я знаю, что на пороге нашего дома остались лишь кости и лохмотья сгнившего савана.

Фриц сыграл последнюю свою шутку – сыграв человека.

Я отношу розы Кеннингтону, а молчаливые боты тем временем навсегда уходят через ворота, унося с собой покорного Контролера. Я кладу розы у подножия памятника – памятника Кеннингтону и Фрицу – последним странным, по-настоящему жившим созданиям.

Теперь неутилизированным остаюсь только я.

В последнем свете солнца я вижу, как они пронзают вит-ящик Контролера колом и закапывают его на перекрестке.

А потом торопливо возвращаются в свои башни из стали, из пластика.

Я собираю то, что осталось от Фрица, и отношу вниз, к его гробу. Кости хрупки и молчаливы.

…Это очень гордая и одинокая судьба – быть пиявкой из нержавеющей стали.

Слово Желязны

«В какой-то момент я начал выдавать очень много рассказов, так много, что Сил [Голдсмит] предложила публиковать по две штуки в номере, чтобы израсходовать запас, и печатать второй под псевдонимом. В качестве nom de typewriter [48] она предложила «Гаррисон Денмарк». Я согласился, и этот рассказ, моя первая попытка написать что-нибудь относительно комичное, вышел под этим псевдонимом. Мне и в голову не приходило, что автором этого текста могут посчитать Гарри Гаррисона, который в то время жил в датском городе Снеккерсон и написал «Крысу из нержавеющей стали» [49]. Но это пришло в голову Гарри, и он опубликовал письмо, в котором заявил, что рассказ написал не он. Не знаю, поверил ли он мне, когда позже я сказал ему, что мне это и в голову не приходило. Но мне это и в голову не приходило» [50].

Примечания

Йейтс писал о «гордых и одиноких вещах» в 1907 году, а Уолтер Макфарлейн написал «это гордая и одинокая судьба – быть человеком» в своем научно-фантастическом рассказе 1947 года «To Watch the Watchers» («Сторожить сторожей»). С тех пор эта фраза неоднократно цитировалась или пародировалась писателями, придумывавшими свои вариации на тему «это гордая и одинокая судьба – быть [имяреком]…» Ее использовали Роберт Блох («…фэном»), Гарри Гаррисон («…крысой из нержавеющей стали») и Желязны, как в этом рассказе («…пиявкой из нержавеющей стали»), так и позднее, в замечании Корвина «Это гордая и одинокая судьба – быть принцем Амбера»). Мирт – вечнозеленое растение с ароматными белыми цветами и красными ягодами; он считался священным цветком Венеры. Мавзолей – большая, величественная усыпальница. Аконит, он же борец или волкобой – это многолетнее травянистое растение с похожими на клобуки фиолетовыми цветами, источник сильнейшего алкалоидного яда аконитина.