Fantastic, апрель 1963 г.
Я буду скучать по книгам.
Быть может, я всего лишь престарелый реликт распутных времен, но мне нравится думать, что в этом есть и какая-то доля преданности ученого.
Но я помог их обнаружить, а значит, должен присутствовать при их погребении.
Не обманывайся, Космический Глаз, я – не одинокий голос. Во всех нас есть что-то от меня, и от Пола Малатесты тоже.
Родэн уже восходит на платформу. Книги – в ящике, ящик – в постаменте, а статуя укрыта тканью.
Он совершил это открытие ровно год назад, совершенно случайно. Он рыл яму, этот безумный скульптор, рыл яму во Времени. Дело было на одном из нераскопанных курганов, в которых порой можно найти осколки былых цивилизаций. Он часто в них ковыряется – надеется отыскать бюст, торс, фрагмент разрисованной стены. Иногда он совершает поразительные открытия.
Но коллекция Малатесты была уникальна.
– Это событие заслуживает комментария, – начинает он. – Ввиду скандальности происходящего или его ценности для историков – я сказать не могу. Но я могу сказать следующее, – продолжает он, – вы совершаете ошибку. С точки зрения вечных ценностей вы предаете наш вид, погребая то, что не мертво.
У людей, стоящих вместе с ним на платформе, обеспокоенные лица. Но его невозможно прервать; ничьей решимости не выстоять перед монолитностью его девяностолетнего чувства собственного достоинства. И поэтому он продолжает:
– Я добровольно принимаю участие в этой церемонии, потому что любой могиле нужен памятник, точно так же как любой корень нуждается в дереве. Всякая кончина требует долговечного комментария, пусть и запоздавшего на столетия. Мы ненадолго вывели их в свет, и вы, жители света, были потрясены, потому что они оказались живыми. Теперь вы хотите заново их похоронить, и меня, их приемного отца, призвали, чтобы отметить ваше деяние.
Я ненавижу вас, всех вас. Но вы обязаны меня выслушать – вы слишком вежливы, чтобы этого не сделать, – и, без сомнения, будете мне аплодировать, когда я закончу.
Я помню тот день, когда мы их обнаружили…
Я тоже помню этот день. Малютка Родэн, в том протершемся до дыр плаще, который он вечно таскает, влетел в мой кабинет подобно стреле.
Дверь врезалась в стену, а он завопил, перескакивая с ноги на ногу перед моим столом:
– Идем скорее! Я откопал душу наших предков!
Он метался, как воробей, несколько раз порывался ринуться к двери, но останавливался, заметив, что я не поднимаюсь.
– Вставай и иди за мной! – приказал он. – Она и так прождала слишком долго.
– Сядь, – сказал я ему. – У меня через полчаса лекция по древней литературе. Нужен ужасно важный повод, чтобы я ее отменил.
Он фыркнул, и его белые усы отпрянули от его слов:
– Древняя литература! Все еще вздыхаешь над «Памелой» и «Дэвидом Копперфилдом», да? Вот что я тебе скажу: кроме них есть и еще кое-что, и оно у меня в руках!
У Родэна была репутация.
Он был аномалией, почти парией: любимчиком богачей, хоть и бросал им в лицо оскорбления, другом художников, чьи труды всегда поощрял, какими бы незрелыми они ни были, – человек богемы в эпоху, когда богема существовать не могла… производитель дешевого искусства на заказ и творец искусства иного рода, на которое никто не обращал внимания. Величайший из ныне живущих скульпторов.
Наконец он уселся в кресло, едва не увековечив меня в виде статуи своим взглядом василиска.
– Я не упрямлюсь, – извинился я. – Но у меня есть обязанности. Я не могу от них сбежать, не зная, за чем гонюсь.
– Обязанности, – повторил он тем, что у него сходило за спокойный тон. – Да, пожалуй, они у тебя есть. Они теперь почти у всех есть. Не так много осталось вольных душ – искателей Грааля, способных поверить слову старика, что нечто заслуживает часа-другого их внимания.
Слышать это было больно, потому что я уважаю его больше всех знакомых мне людей – с его энциклопедическими познаниями об искусстве, его обаятельной эксцентричностью и холодным огнем, пылающим в его работах.
– Прости, – сказал я. – Расскажи мне, в чем дело.
– Ты – преподаватель литературы, – провозгласил он. – Я нашел для тебя непрочитанную библиотеку.
Я сглотнул, моргнул, и под веками у меня, точно реки, потекли книжные полки.
– Древние книги? – прошептал я.
Он кивнул.
– Насколько древние?
– Многие – девятнадцатого и двадцатого веков, и еще куча более старых.
Меня трясло. Сколько лет я мечтал о такой находке? В основном в курганах находили только мусор; бумага так недолговечна.
– Много? – спросил я.
– Много, – подтвердил он.
– Мне нужно уведомить секретаря кафедры, что лекции не будет. – Я встал. – Сейчас вернусь… А она далеко?
– Час езды.
Я понесся по коридору, сбрасывая с себя ответственность, словно оперение.
– …Изучив их, мы не могли поверить своей удаче. Их было так много… так идеально переживших ночь столетия. Мощные стены сберегли их от влаги, гнили, насекомых…
Я держал ее в дрожащих руках. Бэкон? Легендарный Шекспир, от которого сохранилось только имя? Разве могли они так разговаривать? Я был шокирован. Ядовитое великолепие Марка Твена пережило века – но это!
Я осторожно закрыл «1601» и обернул ее защитной пленкой, которую принес с собой. И открыл книгу писателя по фамилии Миллер.
Десять минут спустя мне стало плохо, очень плохо. Я взял бутылку вина, которую Родэн извлек из глубин своего плаща. Он ничего не говорил, пока я пил.
При свете свечей он набрасывал в уголке странную композицию.
На том, что осталось от кровати, лежало то, что осталось от двух людей. Я старался не смотреть в ту сторону, но их поза была так очевидна. Мой взгляд облачал плотью костяные руки. Я видел, как они приникали друг к другу, когда падали бомбы; я чувствовал, как дрожал бетон, пытаясь остановить радиацию, убивавшую его создателя. Теперь в саду книг скелет обнимал скелет, ухмыляясь живому вуайеристу.
Я притворился, что читаю «Молль Флендерс», подняв книгу так, чтобы не видеть этого зрелища.
– Это место называлось бомбоубежищем, да?
– Верно. Перед темными временами их строили многие.
– И этот человек, – я взглянул на затейливый экслибрис на «Камасутре», – этот Пол Малатеста, обустроил свое бомбоубежище довольно необычным образом, верно?
– Не знаю, – Родэн захлопнул блокнот для набросков. – Мне неведомо, как в те дни думали люди, но, полагаю, каждый наполнял его тем, что больше всего ценил.
– Я преподаю литературу, – подумал я вслух, – но никогда не слышал об этих книгах – автобиография Харриса, «Стихотворения на разные случаи» Рочестера, «Овощи» Кориата, «Гамиани», «Флосси», «Фестиваль любви»…
– Значит, пора тебе о них услышать, – ответил он, – раз уж они здесь есть.
– Но их язык, – запротестовал я, – их темы… все это так… так…
– Грубо? – подсказал он. – Низменно? Примитивно? Скатологично? Непристойно?
– Да.
– Я нашел это место вчера. Я провел за чтением всю ночь. Нам нужны эти книги, если мы хотим по-настоящему понять наших Предков и самих себя.
– Самих себя?
– Да. Тебе стоит почитать вон те книжки, – он махнул рукой, – которые написаны неким Фрейдом. Ты думаешь, что человек совершенно рационален и морален?
– Разумеется. Мы искоренили преступность, внедрили обязательное образование… Мы превосходим наших предков как этически, так и интеллектуально.
– Чушь! – он снова фыркнул. – Насколько я могу судить, базовая природа человека не менялась на протяжении всей истории.
– Но эти книги!..
– В те времена люди летали на Луну, побеждали болезни, изводящие нас до сих пор. Они признавали демонический дух Диониса, живущий во всех нас. Выжили те книги, которые были наиболее многочисленными… самые важные мы всегда находили в маленьких хранилищах… разве что ты считаешь распространенность признаком величия.
– Я не знаю, как их примут…
– Примут ли, – тихо поправил меня Родэн.
– …Если вы избрали дорогу истребления искусства демократическим путем, я не в силах вас остановить. В моих силах только протестовать. Я могу лишь немного оправдать вас тем, что вы решили их не сжигать. Но ваше решение заставить их дожидаться поколения, которое будет лучше к ним подготовлено, – оно заслуживает вечного осуждения. И вы это знаете, а я, в свою очередь, осуждаю вас за этот поступок…
Какую бурю, какую схватку критиков, популярных и академических, я породил!
Когда я привез коллекцию Малатесты в университет, профессора подняли радостный крик, вскоре сменившийся вздернутыми бровями. Я не так стар, как Родэн, но в таком благопристойном обществе, как наше, тоже считаюсь слишком старым, чтобы меня оскорблять… Но некоторые подошли к этому близко.
Сперва все было сплошь неуверенность и двусмысленность.
– …Спору нет, это важная находка. Эти книги, несомненно, проливают новый свет на историю литературы. Разумеется, мы изучим их со всей непредвзятостью. Но широкая публика… Пожалуй, нам лучше подождать до тех пор, пока мы не оценим их во всей полноте.
Я никогда раньше не слыхал о подобном и так им и сказал.
Стол был окружен ледяными статуями. Они решили проигнорировать мое высказывание, вновь устремив на меня осуждающие взгляды сквозь толстые очки.
– Но Чосер, – настаивал я, – Гюисманс, «Орестея»! Вы же не можете выбросить их просто потому, что вам неприятно их читать! Это литература, дистилированная гением жизнь…
– Мы не убеждены, – сказала одна из сосулек, – что это искусство.
Я взорвался и уволился, но ход моему заявлению так и не дали, поэтому я остался работать. Литература – как пирог: один кусок лучше, чем ничего.
– Вы не освободили их. Вместо этого вы сделали их пленницами основания вашего нового философского факультета – что само по себе служит демонстрацией присущей жизни иронии – а меньше года спустя поручили мне воздвигнуть им кенотаф.
Вы его так не назвали, но, дабы успокоить свою совесть – вы же моральные люди – вы не могли не почтить то величие, которое узрели, хоть и презираете его.
Я воздвиг ваш памятник – не одну из своих аляповатых денежных гробниц, на которых резвятся среди ракушек позолоченные ангелы, но памятник человеку, каким он был, каков он есть и каким он будет всегда…
О, мертвый Малатеста! Забавлявшийся со своей бледной любовницей Фрэнсис в радиоактивной печи, пока ракеты гудели свою песнь смерти… Рыдала ли она? Что она сказала в самом конце? Я прочел твой дневник до финальной записи, сделанной в тот последний день… «Мы поджариваемся. Черт побери! Нас найдут сплетенными в…»
Я уважаю тебя, Малатеста, так же, как уважаю Кастильоне и Да Винчи, – ты был знатоком искусства, ученым и мужчиной до конца! Вращайтесь, атомы человека, вы сделали закат моей жизни красочнее…
– Это, – Родэн потянулся к темной вуали, – утверждение человеческой природы.
Он сорвал ее.
Двор наполнился пораженными возгласами, а мои глаза – слезами. Родэн сделал это! В какой бы кладовой, на каком бы чердаке ее ни спрятали, его слава будет ожидать неизбежного признания потомков.
Стальные ребра под белой эмалью, – эта ужасная поза! – руки скелетов, навечно сомкнувшиеся в похотливых объятиях, и сладострастное consolamentum лишенных плоти лиц.
Бронзовое основание несло на себе простую подпись: «”Поцелуй” Родэна».
А потом издалека до меня донесся его голос:
– Вот оно. Делайте с ним, что хотите, – но никогда больше меня к нему не подпускайте!
Разразились бездумные аплодисменты в сопровождении вздохов и тихих комментариев.
В тот день я уволился снова, по-настоящему.
«Честно говоря, это был очень надуманный эксперимент – я пытался написать поток речи, перемежаемый чередой флешбэков, чтобы понять, смогу ли таким образом рассказать историю. Сюжет меня на самом деле не интересовал, только метод» [45].
Это не первый раз, когда в работах Желязны фигурирует «Божественная комедия» Данте Алигьери. Он говорил, что в число лучших из когда-либо прочитанных им книг входят «”Илиада”, “Божественная комедия”, “Дон Кихот”, “Том Джонс”, “Моби Дик”, “Анна Каренина”, “Волшебная гора”» [46], и сведущий читатель может заметить в рассказах, стихах и романах Желязны возникающие вновь и вновь аллюзии на эти (и другие) книги.
Имена и названия, использованные в этом рассказе, не случайны: «Поцелуй» – знаменитая скульптура Огюста Родена, вдохновленная страстной внебрачной любовью исторических персон – Франчески да Римини и Паоло Малатесты. Они были застигнуты in flagrante [47] и убиты мужем Франчески (и братом Паоло) Джованни Малатестой. Современник Франчески Данте Алигьери сделал ее персонажем своей «Божественной комедии». Желязны намеренно пишет «Родэн» вместо «Роден» – возможно, чтобы обозначить искажение исторических данных с течением времени. В рассказе персонажи Франческа и Малатеста умирают в бомбоубежище, и их скелеты остаются навечно сплетенными в любовных объятиях, окруженные книгами, шокирующими их потомков.
В тексте упоминается множество реальных книг и писателей, и большинство из них связаны с различными аспектами сексуального желания. «Памела, или Вознагражденная добродетель» – роман Сэмюэла Ричардсона, «Дэвид Копперфилд» – роман Чарльза Диккенса; Фрэнсис Бэкон был философом и ученым, но некоторые называют его настоящим автором работ Шекспира; Марк Твен – псевдоним писателя Сэмюэла Клеменса, автора романов «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна», «1601» и других; Генри Миллер написал роман «Тропик Рака», считавшийся в шестидесятых годах двадцатого века порнографическим; «Молль Флендерс» – роман Даниеля Дефо; «Камасутра» – книга, прежде всего известная небольшим разделом, посвященным сексуальному наслаждению и описанию разнообразных сексуальных позиций; «Моя жизнь и любовь» – нашумевшая автобиография писателя Фрэнка Харриса, в которой он рассказывает о своих сексуальных похождениях, проиллюстрированных фотографиями обнаженных женщин; Джон Уилмот, граф Рочестер, был известен как автор скабрезных и вульгарных стихов, один из сборников которой называется «Стихотворения на разные случаи»; «Овощи» Кориата рассказывают о путешествии Томаса Кориата по Европе и деликатесах, которыми он наслаждался; «Гамиани» – роман француза Альфреда де Мюссе; «Фестиваль любви» – поэтический сборник Ричарда Суэйнсона Фишера; в работах Зигмунда Фрейда говорится о том, как нами управляют подсознательные мотивы и примитивные потребности; Джеффри Чосер – автор «Кентерберийских рассказов»; Жорис-Карл Гюисманс известен прежде всего романом «Наоборот»; «Орестея» – трилогия древнегреческих пьес, рассказывающих историю Ореста, убившего свою мать после того, как она убила его отца.
Человек богемы – художник, живущий и действующий без оглядки на традиционные правила и порядки. Василиск – чудовище, убивающее взглядом. Дионис – бог вина, но также покровитель цивилизации, мира и закона. Скатологический – связанный с испражнениями, грязью или непристойностью. Кенотаф – памятник, стоящий над пустой могилой. Бальдассаре Кастильоне – итальянский писатель эпохи Возрождения, известный трактатом «Придворный». Consolamentum («Утешение») – таинство катаров (христианского движения), заключавшееся в крещении Святым Духом, принятии всех духовных даров, наделении властью связывать и развязывать, отпущении грехов, духовном возрождении и рукоположении, слитых в единой церемонии.