– Подождите. Мне нужно проверить сумку, – остановила Нора Магдалину на лестнице. Та пришла утром, чтобы проводить ученицу в университет.

– Опять? Да ты только при мне уже полдюжины раз ее пересматривала. – Широкие рукава академической мантии с красным подбоем хлопали, словно крылья, когда Маренко нетерпеливо жестикулировала. – Их волнуют твои знания, а не порядок, в котором сложены твои бумаги.

Нора поморщилась, борясь с желанием расстегнуть сумку и еще раз провести руками по диссертации. Девушка всю ночь расхаживала по комнате, диктуя миссис Фиппс заключение. После нескольких часов непрерывного переписывания сама она уже не могла держать перо в руках.

– Не изводи себя тревогой, – посоветовала миссис Фиппс, однако не последовала собственному совету и сегодня утром за завтраком не смогла проглотить ни кусочка. Как бы домоправительница ни притворялась невозмутимой, Нора понимала, что она очень волнуется. Провожая девушку из дому, миссис Фиппс изо всех своих немногих сил стиснула ей руку и даже вроде бы что‐то пробормотала, но у Норы сердце так грохотало в ушах, что она ничего не расслышала.

В последний раз она шла в университет. Из-за яркого солнца пришлось щуриться, хотя день был свежий и ветреный.

– Надо было взять экипаж, – проворчала Магдалина, у которой ветер трепал небрежно заколотые волосы.

– Да тут же всего полмили, – сказала Нора, слабо улыбаясь тому, что говорит почти как Хорас. – Мне нужно хоть немного успокоиться.

Через полчаса она войдет в biblioteca comunale [22] и встретится с Барилли и всеми коллегами, которых он созвал полюбоваться на ее провал. Нора, конечно, знала, перед кем из преподавателей предпочла бы сегодня выступать, но надеяться не смела.

Путь оказался коротким, и, не успев успокоить бешено колотящееся сердце ветерком и запахом полуденных костров, они вошли во двор Архигиннасио [23]. Сегодня Нора почти не улавливала одного из самых любимых своих звуков: стука башмаков, телег и копыт по кирпичной мостовой. На потолке портика, несмотря на наготу в морозный день, резвились игривые ангелочки, а под ними через массивные черные двери библиотеки проходили студенты.

– Мы будем в анатомическом театре? – спросила Нора, внезапно осознав, что не знает, куда идти. Она представила, как стоит одна в центре полуподвального средневекового театра, вокруг возвышаются скамьи, а с лекторской кафедры, расположившейся между статуями spellati, на нее хмуро смотрят преподаватели.

Магдалина покачала головой и повела девушку к лестнице, ведущей на факультет искусств, мимо изображений великих учителей медицины и науки на этаж выше.

– Ты будешь в зале Stabat Mater [24]. Я не смогу там присутствовать.

Сумка выпала у Норы из рук и ударилась о каменную ступеньку, отчего девушку даже слегка шатнуло.

– Значит, вас туда не пустят?

– Я и не просилась. Не хочу, чтобы ты выглядела слабой. Тебе няньки-мамки не нужны. – Маренко остановилась на верхнем этаже, подальше от открытой двери внушительного лекционного зала, чтобы ее не было видно и слышно. – Дай-ка я гляну, кто там. – И Магдалина с несвойственной ей бесшумностью подкралась к дверям, осторожно заглянула внутрь, а потом поспешила обратно к Норе. – Меня не видели, – прошептала она. – Там сидит Барилли. Он та еще ехидна, но большой поклонник Хораса Крофта. Чаще упоминай методы своего наставника, может, тогда тебе и простится принадлежность к женскому полу.

Губы у девушки задрожали, но она кивнула.

– А остальные?

– Вентуроли, – как всегда резко бросила Магдалина.

Директор хирургической клиники. Нора вздохнула. «Могло быть и хуже».

– Как ты знаешь, он ученик Тарсицио. И ценит практику выше теории. – Продолжая говорить, Магдалина поправляла на ученице манжеты и пояс. – И Фаббри тоже там. Этот справедлив. Перед ним не пытайся изобразить, будто знаешь больше, чем на самом деле, наоборот – не скрывай, что твои знания несовершенны. Он говорит медленно. Терпеливо жди и вообще не забегай вперед, больше помалкивай.

Нора снова кивнула, пальцы у нее подергивались, словно записывали каждое наставление. Как их запомнить, когда в ушах так грохочет? В глазах Магдалины застыло напряжение, она избегала взгляда своей протеже.

– А еще кто? – с натугой спросила Нора.

– Перра, – прошептала Магдалина.

Девушка закрыла глаза в безмолвной молитве, а земля под ногами покачнулась.

– Будь с ним поосторожнее, – посоветовала Маренко. – Он как медведь: опасен, когда ранен. Не провоцируй его еще больше.

Взгляд Норы метнулся в сторону коридора, внутри у нее все похолодело и скрутилось в комок. Она никогда и не провоцировала Перру.

Магдалина с неожиданной грубостью похлопала девушку по щекам.

– Ты сейчас того гляди в обморок упадешь. Расслабь колени. Сегодня тебе особенно нужно, чтобы кровь текла свободно.

Нора попятилась. Слишком раскрасневшейся, как будто она сюда со всех ног бежала, тоже не хотелось выглядеть.

– Вы будете здесь на всякий случай?

– Думаешь, мне в эти несколько часов заняться нечем? – усмехнулась Магдалина. – Полно пациентов, о которых нужно заботиться. Иди и делай свою работу, а я буду делать свою.

И с этими словами она подтолкнула ученицу вперед. Нора сделала глубокий вдох, который, похоже, так и не достиг легких, и заставила себя шагнуть к открытой двери.

Зал, названный в память о знаменитом произведении Россини, которое там исполнялось, показался сейчас гораздо больше, чем помнилось Норе. Лекции, которые она здесь посещала, сопровождались жужжащими голосами и толпами людей, заполнявших пустое пространство; сегодня же в десяти футах от огромной лекторской кафедры стоял только один стул. Сидевшие за кафедрой профессора разговаривали вполголоса и подняли головы, когда она приблизилась.

Нора двинулась к ним, встревоженная тем, что, как в дурном сне, вроде бы идет, но ни на йоту не приближается к цели. Она ощущала себя спутником, одиноко висящим в пустоте зала. Двуглавый орел на стене слева злобно взирал на стайку геральдических знаков, собравшихся под его крыльями. Стены были увешаны внушительными гербами самых успешных выпускников университета; яркие, насыщенные цвета щитов преломлялись в розовом свете, льющемся сквозь красные занавеси.

Профессор Фаббри прокашлялся. Волосы у него давно поредели, но брови и усы, несмотря на возраст, все еще были густыми и черными как смоль. У Вентуроли жесткий воротничок доходил почти до губ, а мягкие белые волосы беспорядочно падали на худое лицо. Барилли, красивый мужчина среднего возраста, был чисто выбрит, но Нора знала, что за его приятным лицом скрывается враждебное самодовольство. Кстати, галстук у него был почему‐то завязан небрежно. Нора скосила глаза в сторону, чтобы оценить Перру. Тот сидел справа от Барилли, весь какой‐то закаменевший, сжав челюсти, и упорно не поднимал глаз, уставясь в бумаги, которые она передала с курьером в половине пятого утра. Нору захлестнула волна паники.

Жаль, что не получилось выступить две недели назад, когда у нее была поддержка Перры.

– Спасибо за предоставленную возможность, джентльмены, – проговорила Нора, как только почувствовала, что голос достаточно окреп и дойдет до комиссии. Следовало оставить гнев и боль позади и изобразить невозмутимость, которой на самом деле она не чувствует.

– Синьорина Биди. – Профессор Фаббри кивнул, а Вентуроли скользнул по ней взглядом к потолку и пожевал внутреннюю сторону щеки, погрузившись в размышления – вероятно, о последнем приступе гастроэнтерита у кардинала, поскольку был хирургом в консульстве Ватикана.

Нора посмотрела на Барилли. На Перру она взглянуть не осмелилась. Ее саму Барилли не уважал, но Магдалина была права: он с интересом следил за работами Крофта. Вот только Маренко не знала, что Нора уже воспользовалась именем опекуна, обратившись за помощью к Барилли, который, при всем своем восхищении английским коллегой, ни на лекциях, ни в больнице не был более терпим к ней, чем к остальным. Один раз имя Крофта уже подействовало: убедило Барилли перенести экзамен, поэтому не стоило надеяться, что сегодня суровые преподаватели проявят благосклонность, хотя она так нужна Норе. Барилли прищурился, сложил руки на столе и наклонился вперед.

– Ну что, приступим?

Остальные врачи кивнули и пробормотали что‐то в знак согласия. Барилли одарил Нору опасной ухмылкой.

– Последние полтора года вы, мисс Биди, устраивали нам тут настоящие спектакли, – произнес он на очень раскатистом итальянском с сильным акцентом, тем самым как бы ставя под сомнение и языковые навыки, и остальные знания студентки. – Еще бы: английская девушка, осужденная на родине за незаконную медицинскую практику, ищет убежища в наших древних стенах.

У Норы моментально пересохло в горле и перехватило дыхание. Нет уж, она заставит себя ответить.

– Никто не выносил мне обвинительный приговор в суде, сэр. Меня осудило только общественное мнение. И никаких спектаклей я не устраивала, а просто училась. Я и приехала, чтобы учиться.

– Знания ваши, может, и обширны, а вот мотивы вызывают подозрение. – Неласково улыбающиеся губы доктора Барилли стянулись в суровую линию. – Когда женщина выходит так далеко за пределы области, отведенной ей всемогущим Богом, это вызывает немалые подозрения.

Взгляд Перры метнулся вверх, но не добрался до лица девушки. Скорее всего, без содействия Перры эти мужчины вряд ли собрались бы ради нее, однако сейчас она здесь и не намерена облегчать им задачу. Им придется слушать ее не один час.

Стоя на виду у своих судей, Нора впилась ногтями в руку, ища, за что бы ухватиться. Хотелось надеяться, что врачи хотя бы вначале проявят показную справедливость.

– При всем уважении, я не считаю, что вышла за отведенные Богом рамки.

Профессор Фаббри поджал губы и поправил очки.

– Женщина – дарительница жизни и пестунья, – продолжила Нора. – Не могу представить себе занятие, которое более соответствовало бы нашим сильным сторонам, чем оберегать нами же созданную жизнь. Уважаемая доктор Маренко научила меня, что долг женщины – стоять на страже жизни и смерти, и об этом я подробно говорю во второй половине своей диссертации, посвященной философии медицины.

Профессор Перра снова склонил голову, чтобы полистать страницы.

– Вы, несомненно, знаете о моем интересе к анестезии. А в последнее время – и к хирургическим методам лечения осложнений при родах. Мои исследования выявили ряд полезных принципов, которыми могут руководствоваться как хирурги, так и обычные врачи. Изучила я и философские идеи, на которых должна основываться медицинская практика.

Вентуроли пролистал диссертацию, всматриваясь в написанное. Он ее вообще читал?

– В то время как физические свойства анестезии то и дело получают документальное подтверждение, ее моральную сторону продолжают обсуждать как нечто на грани насилия. И хотя кесарево сечение спасает жизни, слишком многие врачи убеждены, что эти операции отвратительны. Следует учитывать не только медицинские результаты анестезии, но и философские неопределенности.

– Это не новые открытия, мисс Биди, – сказал профессор Вентуроли, нетерпеливо взмахнув рукой. – А здесь не экзамен для первокурсников, на котором вы демонстрируете способности повторять всем известную информацию.

– В этом году в Болонье было проведено два кесарева сечения, – добавил профессор Барилли. – Закончившихся тремя смертями, то есть смертность равна ста пятидесяти процентам. И вы тем не менее ратуете за эту процедуру?

Нора сжала карандаш в руке и отогнала призрак Паолы и ее мертвого ребенка.

– Да. К сожалению, мы потеряли обеих матерей и одного ребенка. – Остальные врачи нахмурились, а Вентуроли, казалось, был готов встать и уйти. – Но, – поспешно продолжила девушка, – один ребенок умер еще до того, как мы начали, и без нашего вмешательства наверняка погибли бы оба младенца. Мы превратили четыре смерти в три.

Профессор Фаббри взъерошил черные усы.

– Вы забегаете вперед. Диссертацию мы обсудим после тщательной проверки ваших медицинских знаний.

Остальные врачи кивнули, и Нора сглотнула. Какое счастье, что они не видят, как дрожат у нее ноги под длинными юбками.

Фаббри пристально оглядел студентку, словно прикидывая, с чего начать допрос. Хорошо, что Магдалина подсказала ей помалкивать: ведь профессор вещал мучительно медленно. Он начал расспрашивать ее о патологиях матки и продолжил теориями кесарева сечения. Нора не забыла упомянуть о Тарсицио, который обучал Марию Далле Донне, первую и единственную женщину, возглавлявшую отделение акушерства в университете. Когда Фаббри наконец замолчал, экзамен продолжил Вентуроли, затронув свою любимую тему грыж. Здесь у Норы было преимущество, поскольку она могла рассказать о своей успешной операции по удалению грыжи в Лондоне, той самой, которую сам Барилли и Сагезе так расхваливали много месяцев назад. Барилли поджал губы, а Вентуроли приподнял уголки рта. Нора скрестила пальцы, надеясь, что ей удалось хотя бы его расположить к себе.

Барилли особенно напирал на лимфатическую и нервную системы, а потом, когда не смог привести докладчицу в замешательство, без предупреждения перешел к мужской репродуктивной системе.

«Он хочет, чтобы я корчилась от стыда», – сообразила Нора, до боли выпрямила спину и ответила кратко, хотя и в самом деле раскраснелась под критическими взглядами комиссии. Слова «придаток яичка и семявыводящий проток» не вызвали у нее никакого смущения, но она заставила себя не заикаться, произнося итальянские слова, обозначающие мошонку, яички и эрекцию. Видимо, Барилли пытался выставить девушку такой же бесстыдной, как и обвинения, которыми ее осыпали все кому не лень. Лицо у Норы пылало, она не отрывала глаз от стола перед мужчинами, не осмеливаясь встретиться взглядом с Перрой.

Часов на стене не было, определить время по солнцу не позволяли занавеси. Нора ощущала течение минут только по тому, как вспотели ладони и как все сильнее ныли ступни и икры.

Перра все еще молчал. Остальные врачи в ожидании подались вперед, вглядываясь в выражение его лица и позу, и в их глазах читалось подозрение. Наконец Перра поднял глаза от записей.

– Мисс Биди, не хотите ли присесть?

Она моргнула, и сердце у нее упало, когда Барилли театрально закатил глаза.

– Нет, профессор, благодарю. Я привыкла долго стоять. – Бедра молили опуститься на стул позади, но теперь, после предложения Перры, девушка не осмелилась.

– Как угодно, – пожал он плечами, отложил бумаги и поинтересовался: – Что вы намерены делать с престижной степенью Болонского университета, буде вам ее предоставят?

Это был вопрос не патологии или анатомии. Врачи замерли, с еще большим вниманием сосредоточившись на лице студентки.

– Я намерена почтить честь университета, практикуя врачебное искусство, – ответила она, пытаясь скрыть беспокойство.

В черных глазах Перры мелькнуло победное выражение с оттенком жалости.

– Но, мисс Биди, там, где вы живете, это запрещено, разве нет?

Нора задышала чаще.

– Насколько мне известно, ни одна женщина пока не пыталась зарегистрироваться в медицинской коллегии.

Он кивнул, словно забавляясь ее наивностью.

– Боюсь, в ваших руках степень окажется пустым звуком. Вы уплывете и даже не успеете достичь берегов Англии, как она превратится в ничто.

– Не можем же мы отказывать в степени лишь на основании того, где студент хочет проходить практику, – прервал коллегу Фаббри, сосредоточенно прищурившись.

– Верно, – согласился Перра, с ледяным спокойствием глядя Норе прямо в глаза. – Но я не позволю шутить с наукой. И не стану присуждать степень тому, кто хочет лишь год-другой поиграть в медицину.

Нора на мгновение приподняла одну ногу, чтобы облегчить пульсирующую боль в своде стопы.

– Я усердно отдавалась каждому предмету и занятию. Первый год я провела, посещая лекции, которые с трудом понимала, и по большей части кропотливо переводила заметки однокурсников… – Например, Поцци. У нее перехватило дыхание, и она с трудом сдержала дрожь в подбородке.

Потом Нора моргнула и расправила плечи. Ее‐то, в отличие от Поцци, не лишили шанса навсегда, поэтому теперь следует во что бы то ни стало добиться справедливости. И за себя, и за него. Собравшись с духом, девушка смело встретилась взглядом с Перрой.

– Я оказалась здесь благодаря вашему приглашению и деньгам доктора Крофта, а также ценой больших личных жертв. Не знаю, найду ли я место для практики в Англии, но непременно попытаюсь. И если эта дверь для меня окажется закрыта, я открою другую в новом месте. Для меня медицина – не игра. Это призвание.

– Очень хорошо, – пробормотал Перра. – Тогда просветите нас относительно дозировок и способов применения синильной кислоты.

После очередного долгого опроса по ботанике и лекарствам Норе наконец пришлось сдаться и сесть на стул. Ноги у нее дрожали от боли, а голова стала легкой и пустой.

– Может, вернемся к диссертации? – предложил Барилли.

Как, еще не всё? У Норы так пересохло в горле, что она лишь кивнула и сглотнула, чувствуя, что язык прилипает к нёбу.

Доктор Вентуроли посмотрел на часы и фыркнул.

– Думаю, нам лучше поторопиться. Сегодня вечером меня ждут у кардинала.

Нора молча вздохнула с облегчением. Добром или худом, но пусть пытка скорее закончится.

Барилли сразу бросился в атаку:

– В вашей таблице на странице девятнадцать не учтен более высокий уровень инфицирования при работе с брюшной полостью.

Скрывая безумную усталость, Нора объяснила, что у нее было мало информации, но она обнаружила, что при вскрытии матки уровень инфицирования в целом ниже, чем при вскрытии желудка или кишечника. Успокоив сомнения Барилли, следом она постаралась развеять опасения Фаббри, что кесарево сечение приведет к последующей задержке менструации у матери и ухудшению состояния дыхательных путей у ребенка. Потом пришлось усердно убеждать Вентуроли, что отсутствие боли во время операции не перегружает нервную систему, не ухудшает кровоток после операции и не мешает прибывать материнскому молоку.

Розовый свет, лившийся из окон, постепенно угасал, и Нора поняла, что больше не в силах разобрать лежащие на коленях записи. Вентуроли раздраженно зажег лампу.

– Еще один вопрос, синьорина Биди. – В тусклом свете взгляд Перры как будто смягчился. Во всяком случае, вместо изучающего безразличия или неприязни Нора увидела в его глазах невысказанную мольбу. – Чему такому вы научились в Болонье, чего не могли узнать в Лондоне? – спросил он.

Глаза у девушки расширились. Образы экзаменаторов исчезли из поля зрения и даже из мыслей. В голове пронесся поток образов: Магдалина, указывающая на статуи с распяленными в крике ртами, дрожащие руки и ноги Поцци, фиолетовые губы Паолы, оранжевое солнце, золотящее средневековые проулки, сбивчивый гомон голосов на первой лекции. Она слегка тряхнула головой, чтобы картинки выстроились в понятном порядке.

– Я узнала, профессор, что значит обладать свободой учиться. Возможно, окружающим я казалась чудаковатой, но мне это прощали, а некоторые даже подружились со мной. – Нора сглотнула. – И я ассистировала на операциях, которые никогда не проводились в Англии. Дважды! А жизнь и карьера замечательных врачей-женщин Донне, Манцолини и Маренко открыли передо мной новые возможности. В Лондоне я училась методикам, патологии и анатомии у действительно великого хирурга доктора Крофта, за что буду благодарна ему до конца жизни. Но там я была тенью и работала за спиной учителя. В Città Rossa [25] я не призрак. Я настоящая.

Нора уже не в первый раз поднимала взгляд на фреску высоко над кафедрой. Богородица смотрела на нее сверху вниз, прижимая к себе изогнувшегося младенца Христа, который цеплялся за ворот ее одеяния. В глазах Девы Марии были строгость и ожидание. «Не покидай пост», – словно говорила она.

Мужчины отвернулись и тихо шептались, но слов измученный разум девушки разобрать был не в состоянии. Пока экзаменаторы совещались, она не сводила глаз с единственной женщины в зале.

– Мисс Биди…

Нора снова перевела пристальный взгляд на кафедру, нервы ее натянулись и гудели от напряжения. Первым заговорил Перра, у которого от волнения дрожали губы.

– Посовещавшись, мы сочли своей привилегией и торжественной обязанностью присудить вам степень доктора медицинских наук знаменитого Болонского университета в эту пятницу, двенадцатого декабря тысяча восемьсот сорок седьмого года от Рождества Христова. Документ, подтверждающий вашу степень, синьорина Биди, вы сможете получить на кафедре.

Легкие Норы отказывались принимать воздух. Она с трудом поднялась на ноги, глаза щипало. Мужчины ждали от нее каких‐нибудь слов, но твердо сжатый рот Барилли остерег от излишних эмоций.

– Grazie, – выдавила девушка. – Grazie mille [26].

Ей хотелось хватать их за руки и умолять подтвердить, что она расслышала правильно. Вместо этого она сжала пальцами ручку сумки и стала ждать указаний.

– Мы искренне надеемся, что вы используете свою степень для регистрации в качестве практикующего врача. – Строгие слова Перры заставили ее горячо закивать.

– Непременно, профессор, – пообещала Нора.

Фаббри улыбнулся, вышел из-за кафедры и протянул студентке руку. Его черные усы добродушно взъерошились.

– Congratulazioni! [27]– воскликнул он, взяв ее за руку. Потом похвалил итальянский язык Норы и заявил, что будет скучать по ней на своих занятиях.

Вентуроли торопливо поклонился студентке, спеша собрать вещи, дабы успеть к кардиналу. Барилли нахмурил брови и неохотно подошел ближе.

– Если я когда‐нибудь приеду в Лондон, мне бы очень хотелось познакомиться с доктором Крофтом, – сказал он. – Пожалуйста, передайте ему самые искренние пожелания скорейшего выздоровления.

– Это честь для меня, – кивнула Нора, несмотря на холодок страха, проскользнувший в животе при упоминании Хораса. Только бы у него все было хорошо!

Профессор Перра выдавил кривую улыбку.

– Насколько я знаю свою коллегу, доктор Маренко будет ждать вас снаружи в ярости. Ведь вы здесь уже шесть с половиной часов.

– Неужели экзамен так затянулся? – вскинулась Нора. – Но Магдалина сказала, что не собирается меня ждать.

– О, женщины очень часто говорят одно, а поступают совсем по-другому, – проговорил Сальвио с горечью. – Поздравляю. – Перекинув пальто через руку он, не добавив больше ни слова, вышел вслед за другими профессорами, и вскоре их шаги стихли.

Нора шагнула вперед, затем остановилась и снова подняла взгляд на фреску с изображением Девы Марии. Она никогда больше не увидит эту картину. Богоматерь улыбалась ей поверх головы своего ребенка, как и любая мать, когда младенец играет у нее на коленях, а она с кем‐то разговаривает. Нора наблюдала такое много раз. Она улыбнулась в ответ, затем прикрутила до упора фитиль масляной лампы, погрузив зал во тьму, и вышла.