Для тех, кому интересна архитектура, дорога от Мон-Сен-Мишеля лежит через Нормандию и вдоль берега Сены до Парижа, не проходя напрямую сквозь Шартр, стоящий немного южнее. В империи архитектуры Нормандия была одним королевством, Бретань – другим, Иль-де-Франс с Парижем – третьим, Турень и долина Луары – четвертым. А в центре, на поле боя между всеми ними, располагались графства Шартр и Дрё. Прежде чем отправиться в Шартр, нужно пройти вверх по Сене и вниз по Луаре, от Анже до Ле-Мана, а затем въехать в Шартр из Бретани, сделав полный круг; но если мы решим получить настолько грандиозное удовольствие, то должны начать с пирамиды Хеопса. Мы решили отправиться из Мон-Сен-Мишеля; наша следующая цель – Париж.

Столбовая дорога архитектуры проходит через Кутанс, Байё, Кан, Руан и Мант. Каждое из великих королевств справлялось с архитектурными проблемами по-своему, так же как с религиозными, политическими и общественными, и ни одно решение не совпадало полностью с другим; однако те решения, которые предлагали нормандцы, обычно были самыми практичными и порой самыми достойными. Можно проверить это правило на примере первого города, где мы остановимся, – Кутанса. С равным успехом можно сделать это на примере Байё или Кана, но Кутанс следует первым после Мон-Сен-Мишеля; начнем же с него и запомним, как решали проблемы нормандцы, чтобы затем сравнить их решение с французским и, наконец, с шартрским.

Кафедральный собор в Кутансе – Нотр-Дам де Кутанс – относят примерно к тому же времени, что и Чудо (1200–1250), но точные даты неизвестны, работа же настолько нормандская по духу, что говорит сама за себя; однако архитектору пришлось столкнуться с таким множеством проблем, что не стоит и надеяться увидеть их решенными в какой-нибудь церкви Иль-де-Франса. Даже в Шартре, где, в виде исключения, два каменных шпиля приобрели законченный вид, они относятся к другой эпохе, не к той, что кутансские. Ни в Шартре, ни в Париже, ни в Лане, ни в Амьене, ни в Бурже вы не увидите центральной башни, которая могла бы сравниться с громадой в Кутансе. Действительно, французским архитекторам не удалось решить эту частную проблему, связанную с постройкой церквей, и мы оставим ее позади, выехав из Нормандии, хотя это самая впечатляющая деталь любой мыслимой церкви. «Колокольня этого периода (около 1200 года), возведенная на средокрестии, так великолепно спроектированная, должна была бы быть величайшим по красоте памятником; к несчастью, во Франции не сохранилось ни одной такой колокольни. Все они уничтожены, не столько временем, сколько пожарами и человеческими руками, и над главнейшими религиозными зданиями нашей страны мы видим лишь основания и обломки этих прекрасных сооружений. Один лишь Нотр-Дам де Кутанс сохранил центральную колокольню XIII века, и даже там она присутствует в неполном виде: ей не хватает каменного шпиля. Что до стиля, то собор принадлежит к нормандской архитектуре, заметно отличаясь от французской архитектуры по своему характеру». Так говорит Виолле-ле-Дюк; но хотя у крупнейших храмов в большинстве своем нет центральной колокольни – для собора такого размера, как Амьенский, Буржский или Бовэзский, она оказалась бы непосильно тяжелой, – в церквях поменьше она всё еще имеется и, как и купол, представляет собой самую впечатляющую деталь, какой их только можно снабдить. Колокольня призвана господствовать над всей постройкой.

Нотр-Дам де Кутанс

Бесспорно, шпиль нужен и в Кутансе, но можно добавить его в воображении, основываясь на двух шпилях западной башни, простых и суровых, как копья всадника. Добавьте шпиль, и назначение башни будет определяться безошибочно; она проникнута военным духом, как «Песнь о Роланде»; это сам всадник, севший в седло и готовый к бою, с копьем наперевес. Сама по себе башня над средокрестием церкви, такая прочная, неподвижная, серьезная, вызывающая, – нормандская, как и место, где стоит аббатская церковь на Горе; а в Фалезе, где родился Вильгельм Бастард, мы увидим центральную башню церкви, которая есть не что иное, как сам Вильгельм, в доспехах, на коне, готовый сражаться за Церковь, а в дурном настроении – пожалуй, и против нее. Такие воинственные церкви могли бы взять и Небеса; каждая выглядит так, будто она дралась при Гастингсе и брала приступом Иерусалим. Там, где стоит колокольня нормандского образца, живет Воинствующая Церковь XI века – церковь не Девы Марии, но Михаила Архангела, не Христа, но Бога Отца, ни единожды не солгавшего.

Вместе со шпилями на фасаде колокольня Нотр-Дам де Кутанс образует редко встречающуюся группу. Две фасадные башни – нечто особое, совершенно самостоятельное явление на фоне бесчисленных церквей-башен готической эпохи. Одни только поиски этих церквей-башен обещают нам счастливое лето. В хорошую погоду нет ничего лучше, чем охотиться за ними, словно за грибами, и ни один труд по архитектуре даже близко не доставит такого же удовольствия. Шпиль живет так, как не живет никакое другое творение человека. Мы видим его с большого расстояния и ощущаем его присутствие дольше, чем присутствие любого сооружения, воздвигнутого человеком, исключая купол. Свет играет на восьмигранном шпиле, по мере движения солнца, так, как не смог бы играть на поверхностях куба, конуса и прочих форм. Стороны шести- или восьмигранника отчего-то приятнее глазу, чем окружность конуса, а Нормандия, как говорят, является родиной этого отличительного украшения готических церквей; но колокольни и шпили разбросаны по всей Франции, и в конце концов мы начинаем выискивать их глазами на горизонте так, будто каждая церковь в каждой деревушке – памятник архитектуры. Многие из них и вправду причислены к памятникам – Monuments Historiques – и охраняются государством; но если вы приметесь сравнивать их друг с другом или выяснять, где они прекраснее: в Нормандии, Иль-де-Франсе, Бургундии, долине Луары или Шаранте, – вы пропали. Даже превосходство восьмиугольника очевидно не для всех. Церквушка на берегу Шаранты в Фенью, неподалеку от Ла-Рошели, увенчана башней-шпилем конической формы, которая привела бы в восторг неверного; и, если вам придется выбирать между провинциями, надо будет учесть мнение архитекторов и поклонников искусства, которые, похоже, сходятся на том, что лучший шпиль находится в Шартре, второй по красоте – в туреньском Вандоме, недалеко от Блуа, а третий – в бургундском Осере. Башни Кутанса не включены в этот перечень, как и башни Байё и Кана. Франция богата на произведения искусства. Но башни Кутанса не менее любопытны, чем лучшие творения, а может быть, и не менее красивы.

Два каменных шпиля восьмиугольной формы не спускаются, как в других церквях, к квадратной башне, чтобы найти там покой, притом что место соединения более или менее скрыто; они выбрасывают гроздья шпилей поменьше, и те садятся на контрфорсы угловых башен, так что вертикали идут до самой земли. Независимо от того, сделано это сознательно или нет, фасад как бы расширяется и возносится в воздух. Сам фасад имеет вид военного сооружения, точно церковь перестроили из крепости. Очаровательная аркада в верхнем ярусе, кажется, помещена туда, чтобы скрыть это обстоятельство, и, возможно, ее очарование во многом объясняется контрастом со строгими «военными» формами. Даже большое окно будто придумано позднее; подсознание просит гладкой стены. Однако нормандская природа церкви проявляется во всём, от основания до креста на шпиле, оживляя ансамбль, объединяя его составляющие, умело внося в него оригинальные мотивы в таком количестве, что их хватило бы на дюжину позднеготических церквей. Здесь нет ничего стереотипного или обыкновенного, даже сама его обыкновенность не так проста.

Если у вас есть сомнения насчет сказанного, достаточно сравнить фотографии соборов в Кутансе и Шартре; фасад последнего достаточно строг, чтобы удовлетворить самого Бернарда Клервоского. С фасадами позднейших соборов, Реймсского и Амьенского, сравнения быть не может, они не имеют с этими двумя буквально ничего общего; но, как считается, Кутансский – современник или почти современник Реймсского, и в это можно поверить, зайдя внутрь. Нормандские постройки, понемногу открываясь глазу, обнаруживают совершенно неожиданные свойства; за их железными шлемами словно скрываются подземные пещеры чувств. Во Франции, да и во всей Европе, нет другого собора с внутренней отделкой, которая была бы такой же изысканной – хочется использовать это, пусть и избитое, прилагательное, чтобы выразиться мягче, – и так же тщательно изученной. Устроим главную проверку для этого места – как, впрочем, и для любого другого. Решение апсиды и хоров – строжайшее испытание для архитектора. К нему нельзя подходить легкомысленно; мы вернемся к нему в Шартре, смиренно вооружившись терпением, чтобы изучить то и другое; но хоры в Кутансе и Шартре состоят в ближайшем родстве, так же как фасады обоих храмов; оба собора посвящены Богоматери и проникнуты одним и тем же духом; церковь построена ради хоров и апсиды, а не ради нефа и трансепта; она предназначена для Девы, а не для молящихся. В одном отношении Нотр-Дам де Кутанс еще очаровательнее и женственнее, в еще большей мере отмечен изяществом, свойственным всему, что окружает Деву, – но это более позднее дополнение, сделанное в XIV веке. Венец капелл огибает апсиду и спускается ниже – такое расположение «столь прекрасно и столь редко», согласно Виолле-ле-Дюку, что в поисках равного ему придется зайти далеко. Среди неожиданных проявлений человеческой природы, удивляющих историков, одним из самых необъяснимых стало внезапное и страстное желание почитать женский идеал – изящество, милосердие, любовь, – вспыхнувшее в Нормандии, тогда еще части Английского королевства, и достигшее почти фанатического накала, притом что оно охватило самый жестокосердый и твердолобый из европейских народов.

И когда мы видим внутри церкви с апсидой и капеллами, отличающимися необычным, даже невиданным, изяществом, четыре больших столба, подпирающих громадную центральную башню, это кажется почти таким же чудом, как утонченная грация капелл. В Мон-Сен-Мишеле, монашеской обители, союз мощи и изящества поражал воображение, но в Кутансе он выглядит преувеличенным, как в «Тристане и Изольде» – перед нами подлинный рыцарский роман. Четыре «громадные» колонны средокрестия несут на себе, как говорит Виолле-ле-Дюк, «громадную восьмиугольную башню», – так святой Христофор поднимает младенца Христа перед изображением Девы, в ее честь. Ничего подобного нельзя увидеть в Шартре и в позднейших дворцах, выстроенных Францией для удовольствия Небесной Царицы.

Мы вновь оказываемся в XIII веке, жестоко искушающем податливые умы и туристические натуры, но нам еще надо осмотреть и прочувствовать великое множество творений XII и XI веков. Идти назад во времени сложнее, чем двигаться от раннего к позднему; тяжелая округлая арка по сравнению с остроконечным, покрытым резьбой шпилем – всё равно что выдержанный коньяк по сравнению с шампанским; нельзя покидать Кутанс, не заехав в Лессе на шербурской дороге, где есть церковь XII века с квадратной башней и почти нетронутым нормандским интерьером, довольно точно повторяющая аббатскую церковь в Мон-Сен-Мишеле. «Один из совершеннейших образцов романской архитектуры в Нормандии», – говорит г-н де Комон. Центральная колокольня положит начало нашей коллекции снимков башен, взамен утраченной на Горе; вторую такую же мы найдем неподалеку от Байё, в крошечном местечке Серизи-ла-Форе, где церковь сопоставима с той, что на Горе, если верить г-ну Корруае; ибо в Серизи-ла-Форе тоже имелось аббатство, и тамошняя церковь, воздвигнутая Ричардом II, герцогом Нормандии, в начале XI века, была обширнее мон-сен-мишельской. Ее центральная башня по-прежнему на месте.

Всё это – чрезвычайно нормандское по духу и почти ненужное во Франции: в Англии такие постройки смотрелись бы куда лучше. Но в Байё есть большой собор, гораздо более уместный в этих краях, с двумя великолепными западными башнями с каменными шпилями – «братьями» кутансских, бесспорно имеющих отношение к шартрскому шпилю XII века. «Нормандцы, – поясняет Виолле-ле-Дюк, – не обладали бессознательным пониманием пропорций, в отличие от архитекторов Иль-де-Франса, Бовэ и Суассона, которым оно было присуще в высшей степени; но дерзость их построек, безупречность исполнения, высота шпилей явно повлияли на собственно французскую школу, и это влияние ощущается в старом шартрском шпиле». У нормандцев, похоже, было еще одно отличительное свойство, которое французы начали перенимать далеко не сразу. Если нормандцы что-нибудь начинали, то непременно заканчивали. Ни в одной из крупнейших церквей Франции не найти двух каменных шпилей, сложенных в одно и то же время, а в таких маленьких городках, как Кутанс, Байё и Кан, сохранились башни-близнецы и шпили из камня, прочные и совершенные, как семьсот лет назад. Стоит отметить и еще одну черту нормандцев, поскольку она также заметна в Шартре. Если внимательно посмотреть на две западные башни собора в Байё, вы, возможно, почувствуете вложенную в них мощь – именно так о них говорят. Они возвышаются спокойно и уверенно, зная, что покоятся на прочном основании и что их линии совершенны – от земли до флюгера на вершинах. Там, где квадратная башня переходит в восьмиугольный шпиль, вы увидите угловые башенки и высокие окна между ними, открыто призванные создавать ощущение перемены. Трудно назвать это деталью – это конструктивная часть, простая и наглядная, не нуждающаяся в объяснении; но фотографию одного из шпилей стоит привезти в Шартр, а оттуда – в Вандом, так как в этих местах начнется великое противостояние шпилей, и нормандские служат постоянным укором для французов.

Кутанс и Байё представляют интерес, но Кан – это Мекка для любителей романской архитектуры. Здесь Вильгельм Завоеватель искал решение всё тех же архитектурных проблем и нашел его в своем Мужском аббатстве, который носит имя Святого Стефана. Королева Матильда нашла собственное решение в Женском аббатстве с церковью Троицы. Следует взглянуть прежде всего на чудесную центральную колокольню храма в Воселе – предместье города; затем выбраться в Тан и посмотреть на церковь XI века с очаровательной глухой аркадой снаружи и колоколенкой, «самой интересной для нас частью, – утверждает Виолле-ле-Дюк, – ибо она несет отпечаток традиции, требовавшей возведения примитивных оборонительных башен над крыльцом». Вокруг колокольни даже осталось «нечто вроде дозорного обхода» – вероятно, остатки парапета, сооруженного в защитных целях. «C'est là, du reste, un charmant edifice»[37]. Башня с каменным шпилем, использовавшаяся для защиты в одном известном случае, оставшемся в анналах истории[38], принадлежит церкви в Секвиле неподалеку оттуда; известно, что эта прекрасная башня, очаровательная, как и всё, что делали нормандцы в искусстве, служила укреплением в 1105 году, – для нас это очень важная дата. Проезжая мимо церквушки в Уистреаме, можно рассмотреть ее красивый старинный фасад с порталом в романском стиле, который словно перенесен сюда из Пуатье или Муассака; но мы ни в коем случае не должны уклониться от продолжительной поездки в Сен-Пьер-сюр-Див: его церковная башня и шпиль числятся среди лучших в пределах Нормандии, а кроме того, точно датируются 1145 годом и тесно связаны с Шартром, но об этом мы расскажем позднее. Наконец, хотя бы из интереса к Арлетте, дочери дубильщика[39], мы должны съездить в Фалез и оглядеть великолепную колокольню церкви Сен-Жерве, оконченную и освященную не позднее 1135 года.

В один прекрасный день, если вам будет угодно, мы продолжим изучать романский стиль на юге Франции и даже в Италии, где он, предположительно, зародился; но, когда эти церкви XII века были построены, французской архитектуре исполнилась уже тысяча лет и страна давно была независимой как в политическом отношении, так и в художественном. Когда нормандцы только обосновались во Франции, страна уже была проникнута романской архитектурой; они лишь взяли формы и наложили на них отпечаток своего характера. Нам предстоит выяснить, как именно они сделали это, чтобы определить пути художественной преемственности. Отпечаток, оставленный нормандцами в XII веке, было нелегко стереть. Если нам недостаточно виденного в Мон-Сен-Мишеле, Кутансе, Байё и Кане, мы можем отправиться в Руан, совершить поездку в Бошервиль и посетить разрушенное Жюмьежское аббатство. Квадратная церковная башня и восьмиугольный шпиль встречаются, например, в Бошервиле, Секвиле, Сен-Пьер-сюр-Диве, Кане и Байё – в своих записях Виолле-ле-Дюк отмечает, каким образом такой шпиль посажен на такую башню. Переход от восьмиугольника к квадрату почти везде довольно прост. Преимущество готических и романских шпилей в том, что они бывали и каменными, и деревянными, и нормандцы при желании могли бы легко придать им самые причудливые формы, но они, кажется, ни разу не подумали об этом. Наиболее свободное решение для крыш из дерева – не установка высоких шпилей, а вытягивание центральных башен как в Фалезе или Воселе: большая четырехскатная крыша, точно стремящаяся сама стать шпилем, но массивная, как и строение под ней.

Последняя из башен, которые Виолле-ле-Дюк уверенно причисляет к нормандским, – так называемая колокольня Сен-Ромен, или северная башня западного фасада собора в Руане. К сожалению, она утратила первоначальный восьмиугольный шпиль, если он вообще был, но «башня осталась нетронутой», согласно Виолле-ле-Дюку, и, «безусловно, относится к числу красивейших в этой части Франции; это смесь стилей, свойственных Иль-де-Франсу и Нормандии, причем первый из них преобладает»; она датируется тем же временем, что и старая башня в Шартре (1140–1160), и обладает таким же внутренним устройством; «…но здесь жалкий, невнятный облик нормандских колоколен с их равными по высоте этажами трактован большим французским мастером; подчиняясь местному обычаю, он внес в свою постройку изящество и тонкость, тщательно проработал детали, сообщил строгость выступам, привел профили и изваяния в соответствие целому, исполненному в духе школы, к которой он принадлежал. Особенно умело сделаны заполнения и пустоты – последним он придавал наибольшее значение, увеличивая масштаб деталей с ростом высоты башни. Эти детали превосходны; здание сложено из небольших по размеру составляющих, со старанием, которое вкладывали в свои сооружения архитекторы XII века; профили выступают несильно и, несмотря на предельную тонкость исполнения, производят огромный эффект; контрфорсы умело поставлены и профилированы. Лестница на восточной стороне, где пренебрегли обычным расположением пролетов, – шедевр архитектуры». Это долгое прославление французского вкуса – в ущерб нормандскому нраву – стоит прочесть, стоя у Руанского собора и держа в руках книгу, а также, для сравнения, фотографии из Байё. Конечно, нормандцы и французы не говорили на одном языке, но точно так же очевидно, что нормандцы, на слух англичан, высказываются не менее ясно, чем французы, – и часто, пожалуй, могут сказать больше.

Французский мастер негодует при виде «жалкого» облика башни, которую нормандцы разделили на равные по высоте этажи. Даже в XII веке с его религиозной архитектурой творцы бились над тем, чтобы найти лучшее решение этой типично американской проблемы ХХ века, и, когда туристы возвращаются в Нью-Йорк, они могут, бросив взгляд на украшающие город двадцатиэтажные башни, установить, какое деление восторжествовало – нормандское или французское; но, по крайней мере, ясно одно: практичные нормандцы утверждают факты и останавливаются на этом, а утонченные французы утверждают красоту, после чего более или менее подгоняют под нее факты. Оба стиля внушительны и порой утомительны.

Здесь мы должны расстаться с Нормандией; этот небольшой, подобно Аттике или Тоскане, край много чего сказал миру и, более того, продолжает говорить – нечасто, в знаменитом genre ennuyeux[40] – по сей день; дело в том, что стиль Гюстава Флобера необычайно похож на стиль башни Сен-Ромен и Мужского аббатства. Путешествуя вверх по Сене, стоит почитать его письма или «Госпожу Бовари», чтобы увидеть, как древнее искусство превращается в новое, не меняя своих методов. Кое-кто из современных Флоберу критиков считал, что он жалок, как нормандская башня, но это, как выражаются французы, недостатки, связанные с достоинствами; ими можно пренебречь, и пусть наш взгляд задержится на отмеченном простотой нормандском шпиле, разрывающем линию горизонта.

Последнее из произведений нормандского искусства мы увидим в Манте: маленькая церквушка в Гассикуре обозначает границу распространения этого стиля. Мант положил предел экспансии нормандцев и на земле, и в искусстве. Вильгельм Завоеватель нашел здесь смерть в 1087 году. Географически Мант находится в Иль-де-Франсе, от него до Парижа – менее чем сорок миль. В архитектурном отношении это то же самое, что Париж, а в сорока милях к югу находится Шартр, независимая страна, или зависимая, но только в феодальном смысле слова. Как бы ни спешил турист, осматривающий памятники архитектуры, он не должен переходить рубеж Иль-де-Франса без остановки. Тем, кто едет с севера или востока, тоже следует остановиться – в Бовэ, Лане, Нуайоне или Суассоне, – ибо они пересекают своего рода архитектурную таможенную границу и должны показать свой архитектурный багаж. Соборы Богоматери в Париже и Шартре нельзя понять, не ознакомившись предварительно с собором Богоматери в Манте и не изучив его по священным источникам г-на Виолле-ле-Дюка.

Собор Богоматери в Манте – брат Парижского, «построенный в то же время, возможно, тем же архитектором, с тем же общим планом, теми же конструктивными особенностями и некоторыми деталями»; но Парижский собор сильно изменился и смотрится не так, как вначале, а Мантский храм остался почти таким же, как в те времена, когда оба были свежепостроенными – около 1200 года. Насколько можно установить, своды Парижского собора закончили возводить около 1170 года, и вскоре в Манте воздвигли его уменьшенное подобие. Видимо, света в него проникало недостаточно, и еще до 1230 года в Париже полностью изменили расположение окон – конечно, ценой больших издержек: согласно Виолле-ле-Дюку (статьи «Собор», «Роза» и «Трифорий»), неизменным не осталось почти ничего, кроме плана на уровне земли. Чтобы понять, как выглядел Парижский собор между 1160 и 1170 годом, надо побывать в Манте; если вспомнить, что величайшим достижением творцов Шартрского собора было расположение окон, разработанное вскоре после 1195 года, становится понятно, что в этом «треугольнике церквей» со стороной всего в сорок-пятьдесят миль архитекторы следили за экспериментами друг друга и чуть ли не ежедневно корректировали свою работу с учетом успехов и неудач собратьев. Расположение окон, задуманное парижским архитектором между 1160 и 1170 годом и повторенное в Манте между 1190-м и 1200-м, было полностью отвергнуто, и сразу же после успеха Шартрского собора (1210) новую систему приняли повсеместно.

На сегодняшний день Мантский собор – старейший из всех. Мы сознательно стараемся избегать технических вопросов, в которых ничего не понимаем и которых должны были бы касаться еще реже, если бы невежество помогло нам прочувствовать то, чего мы не в состоянии понять, – но всё же на душе становится легче, когда есть хотя бы небольшая уверенность, основанная на том, что считается фактом. Даже богословы, даже величайшие богословы XIII века, даже сам святой Фома Аквинский, не полагались на одну лишь веру и не выводили из нее существование Бога; и философия, которую святой Фома считал в какой-то мере необходимой, может стать надежным источником утешения, когда искусство задает нам трудные задачи. Церковь в Манте – раннее свидетельство существования готики, одно из самых ранних; для наших целей будем называть ее самой ранней из чисто готических церквей, возникших после «перехода», и в этом нам предлагают удостовериться, изучив ее окна.

Нужно подойти достаточно близко, чтобы разглядеть все детали фасада – и мы видим большое окно-розу шириной около двадцати семи футов. Фанатичные приверженцы готики обычно уверяют, что громадные розы XIII века есть лучшее порождение их любимого искусства, если говорить об орнаменте; эта роза – ближайшая родственница шартрской, ставшей классикой наподобие Парфенона, и обе они послужили образцами или источниками вдохновения для создателя парижской розы, датируемой приблизительно 1220 годом, роз в северном и южном фасадах трансепта Реймсского собора (около 1230 года), и так далее, от матери к дочери, пока розы не исчезли навсегда. Конечно, в романских постройках розы были и до 1200 года, и мы увидим их, но эта, в Манте, – первая готическая роза большого размера, из которой выросли все остальные; простота, правдивость, достаточно свободный план делают ее также одной из лучших, если считать Виолле-ле-Дюка надежным проводником; впрочем, рано или поздно вы увидите около сотни роз и сможете выбирать их по своему вкусу.

Еще более интересным, чем большая роза на фасаде, выглядит следующее наблюдение: мотив розы повторяется во всех окнах церкви. Разглядывая окна снаружи, мы замечаем, что все они выполнены как розы; но самое занятное ждет нас на хорах, внутри церкви. Вы смотрите в каждое из них как бы сквозь туннель или телескоп, сквозь расширяющуюся арку, так что роза на ее конце выглядит как oeil-de-boeuf[41], oculi. Это настолько любопытно, что Виолле-ле-Дюк приводит в главе «Трифорий» зарисовки и разрезы, которые можно вволю поизучать; для нас же важно, что такое устройство хоров, вероятно, стало экспериментом, показавшим, что архитектура собора Парижской Богоматери была неудачна: старые окна были растесаны и стали такими, какими мы видим их сейчас. Возможно, роза давала мало света, хотя Мантский собор хорошо освещен, и такие окна остались даже в Париже: несколько роз на фасадах рукавов трансепта и одна – в нефе.

Всё это – лишь предисловие перед разговором об окнах Шартра, но эти три церкви задают еще одну загадку, по мере того как мы начинаем понимать, о чем надо спрашивать забытое Средневековье. Башни мантской церкви чрезвычайно интересны и внутри и снаружи; их творец трудился над ними любовно и упорно; но у них нет шпилей. Как вышло, что и собор Парижской Богоматери не имеет шпилей – хотя башни, согласно Виолле-ле-Дюку, были возведены с учетом их последующей установки? Двойное упущение французских архитекторов выглядит невероятно странным, тем более что, когда архитектор, работавший в Париже и Манте, заканчивал башни (1175–1200), шартрский «соперник» этих соборов уже обзавелся шпилями. Несомненно, француза снедала зависть при мысли о победе такого размаха, которую не изведал ни один зодчий Иль-де-Франса; и он уже сооружал в то время по меньшей мере два шпиля близ Парижа – в Сен-Дени и в Сен-Лё-д'Эссеране, а следовательно, знал, какие трудности были преодолены в Шартре, и отлично понимал, как с ними справляться.

Кан, Женское аббатство

И правда, есть соблазн объявить эти два собора-близнеца, Парижский и Мантский, единственными французскими церквями того времени (1200), оставшимися без шпиля. По пути из Манта в Париж, приблизительно на полдороге, в Пуасси, мы минуем очень старую и интересную церковь с двумя башнями, обладающую еще тем достоинством, что она стала свидетельницей бракосочетания Людовика Святого в 1215 году. Некоторые части церкви в Пуасси восходят к VII и IX векам. Квадратное основание башни сооружено еще до царствования Гуго Капета, в эпоху Каролингов, и представляет, как и квадратная башня Сен-Жермен-де-Пре в Париже, древнюю разновидность защитных сооружений, но каменный шпиль был установлен позже; еще одна ее особенность – центральная восьмиугольная колокольня, деревянный шпиль которой датируется приблизительно 1100 годом. В самом Париже мало что отыщется, зато в его ближайших пригородах есть ранние церкви с очаровательными шпилями, а в Этампе, примерно в тридцати пяти милях к югу, имеется крайне любопытная церковь с превосходным шпилем – на нее придется потратить около половины дня. Еще легче добраться до Сен-Лё-д'Эссерана: это в считаных милях от Шантийи. Пленительное старинное аббатство Сен-Лё стоит над долиной Уазы – своего рода преддверие Шартра, если говорить об архитектуре. Его шпиль, сооруженный около 1160 года, когда шартрский еще не закончил расти в высоту, не похож ни на какой другой и свидетельствует о том, как высоко французские архитекторы ценили свое прекрасное творение. На его восьмиугольных гранях изображены вертикальные тяги или копья – средство умерить суровость очертаний, хитроумное и забавное, хоть и не вызвавшее подражаний. Чуть дальше от Парижа, в Санлисе, также есть шпиль – он еще более наглядно показывает, как французские архитекторы старались изменить и усовершенствовать шартрскую схему. Что касается собора Нотр-Дам в Лане, который интересен весь и вообще является самым восхитительным зданием в Иль-де-Франсе, то он лишился шпилей, но сохранил башни, и вам придется изучить их перед тем, как изучать шартрские, приложив немало интеллектуальных усилий. Сам средневековый зодчий считал их своим шедевром.

С учетом всего этого, отсутствие шпилей в Париже и Манте выглядит еще более странным. Причиной явно была не нужда в деньгах, ведь у парижан хватило денег, чтобы полностью разрушить свой собор в то время, когда в половине близлежащих городов уже возвышались шпили. Может быть, они были излишне честолюбивы и их честолюбие не удовлетворил ни один замысел. Они гордились своим собором и постарались изо всех сил, чтобы святилище Богоматери стало достойным соперником великого храма в Шартре. Разумеется, мы должны изучить эту прекрасную церковь, но это можно сделать на досуге – в сегодняшнем виде она относится к более позднему времени, чем Шартрский собор, и выглядит более традиционно. Церковь в Сен-Жермен-де-Пре состоит в более тесном родстве с шартрской; но та, осмотр которой принес бы наибольшую пользу, – уже не храм, а часть Музея искусств и ремесел, оскверненная церковь Сен-Мартен-де-Шан, причем из названия ясно, что ее воздвигли в ту пору, когда нынешние ворота Сен-Мартен стояли далеко за городом, в полях. Хоры церкви Сен-Мартен, которые одни только заслуживают внимания, датируются, согласно г-ну Анлару, приблизительно 1150 годом. В уголке, оставшемся от старого Парижа, недалеко от моста Нотр-Дам – посреди знаменитого Латинского квартала, где в Средние века, как ни в одном другом месте, кипела студенческая жизнь, – приютилась церквушка Сен-Жюльен-ле-Повр (около 1170 года). В целом дальнейшие поиски в Париже не принесут нам особой пользы. Если мы хотим исследовать ранние столетия, нужно отправиться дальше, ибо школы Нормандии и Иль-де-Франса – лишь две из полудюжины, которые процветали в различных провинциях, впоследствии объединенных под властью Людовика Святого и его преемников. Мы даже не посмотрели на юг и восток, где был дан изначальный толчок. Старая каролингская школа с центром в Аахене осталась вне поля нашего зрения. В рейнских областях была своя великая романская архитектура. Одна грандиозная архитектурная волна прокатилась вдоль Роны, захлестнула бургундские провинции, дойдя до водораздела Сены. Другая пошла в сторону верховий западных рек, Шаранты и Луары, поглотив Ле-Ман и дойдя до Шартра. Еще две достигли Центральной Франции, начав свой путь из Перигора и Клермона в Оверни. Каждая из этих школ имеет свой выраженный характер, каждая обладает очарованием; но мы решили пройти от Мон-Сен-Мишеля до Шартра за три века – XI, XI, XIII, – стараясь обрести за время путешествия не специальные знания, не точные сведения, не правильные взгляды на историю, искусство или религию, не то, что может оказаться полезным или поучительным, а лишь представление о том, что хотели сказать эти века, и сочувствие к тому, как они говорили это. Итак, прямиком в Шартр!