С тех пор как я, благодаря моему другу Баррету Уэнделлу, впервые прочел книгу г-на Генри Адамса «Мон-Сен-Мишель и Шартр», я пребываю в глубоком убеждении, что этот труд, напечатанный частным образом и ревностно оберегаемый от глаз публики, должен покинуть свое укрытие, устроенное среди сокровищ библиофилов и других ценителей книги, и стать широко известным, в пользу чего говорят и его внутренние качества, и дело, которому он способен так прекрасно послужить.

Сказать, что эта книга – откровение, – значит выразиться неверно; богословие, философия, мистика, политика, учение об обществе, экономика, поэзия, изящная словесность и искусство величайшей эпохи в истории христианской цивилизации слились в ней воедино; единственный в своем роде взгляд автора дополняется живой, очень доверительной манерой повествования и изысканным стилем. Мое суждение, которое могло бы выглядеть предвзятым из-за личных интересов, поддержали многие люди на двух континентах, более знающие, чтобы высказываться по этому поводу, и способные говорить более авторитетно; ободренный этим, осенью 1912 года я был рад объявить г-ну Адамсу, что Американский институт архитекторов попросил о высокой чести – подготовить массовое издание этого труда под своей маркой. Итогом стал том, ныне доступный для широкой публики.

Надо отдать должное г-ну Адамсу: он считал это издание ненужным и нежелательным – мнение, которое не разделяет ни Американский институт архитекторов, выпустивший книгу, ни редактор. Более того, автор не имеет отношения к тому, в каком виде предстало это сочинение перед нами: неохотно дав согласие на его публикацию, он ясно указал, что не станет участвовать в столь безумной, по его словам, затее, как вынесение этой книги на суд общественности.

В этом – и только в этом – он ошибся. «Мон-Сен-Мишель и Шартр» на сегодняшний день – один из лучших примеров того, как Америка вносит ценнейший вклад в литературу и обогащает историографию Средневековья. Существует немало достойных трудов, заново открывающих для нас эту великую эпоху христианской цивилизации, религию, философию, экономику, политику и искусство тех лет, но почти во всех случаях затрагиваемый предмет рассматривается как изолированное явление, а другие особенности того времени, когда всё пребывало в теснейшем единстве, освещаются недостаточно. Гуго Сен-Викторского и Фому Аквинского невозможно понять, если не знать о том, как они связаны со святым Ансельмом, святым Бернардом, развитием католической догматики и жизнью Церкви; феодализм, Крестовые походы, цеха, коммуны оказывали влияние на религиозные перемены и становление наций; Данте, строители соборов, живописцы, ваятели, музыканты имели самое прямое отношение к философии, управлению государством, экономике и религиозному благочестию. Можно сказать, что Средние века больше, чем любая другая эпоха в человеческой истории, должны считаться временем единого процесса, состоящего из событий и людей, и это единство следует подчеркивать так же, как силы, двигавшие общество вперед.

Нет надобности упоминать о том, что г-н Адамс исповедует именно такой подход к исследованию Средневековья: он не из тех, кто изучает явления искусства в отрыве от их материальной основы. Он прекрасно сознает, что главное в средневековом искусстве, то, что отличает его от искусства предыдущих и последующих эпох, – это духовный порыв; он мог проявляться и, пожалуй, проявлялся по-разному, иногда случайным образом, но то, что делает Шартрский собор с его витражами, скульптуры Реймса, «Dies Irae», «Окассен и Николетт», «Песнь о Роланде», артуровские легенды великими и неповторимыми, – это не формальное совершенство или верность непреложным канонам, свойственные большому искусству: это особый духовный порыв, который наложил отпечаток на всё то время, энергичный, всепроникающий, двигавший общество вперед, создавший законченную цивилизацию и проявлявшийся тысячью различных способов.

Но, возможно, еще в большей мере, чем осознание удивительного единства средневековой цивилизации, замечательна способность г-на Адамса погружаться в далекое прошлое, мыслить и чувствовать вместе с тогдашними людьми, при помощи своего жаркого дыхания облекать плотью и одеждой мертвые кости, соединять их с отлетевшей некогда душой и возвращать к жизни, так, что читатель не только узнает об их существовании, но и буквально видит их своими глазами. И это не жалкое подобие, создаваемое посредством сомнительных алхимических процедур, не слабый отблеск прошлого, тускло сияющий на этих волшебных страницах, а настоящее погружение в ту эпоху, которое мы претерпеваем. Мы встречаемся с аббатом и его монахами, с крестоносцами и паломниками, идущими к святилищу Михаила Архангела; мы выполняем свой долг перед прекрасными французскими королевами – Бланкой Кастильской, Алиенорой Аквитанской, Марией Шампанской, – сражаясь за них, как верные слуги; мы устраиваем диспуты с Абеляром, Фомой Аквинским, Дунсом Скотом; мы участвуем в заседаниях Суда любви, поем торжественные и звучные каноны Господу, созданные в аббатстве Сен-Виктор; наконец, наши глаза открываются, и по прошествии долгих дней мы преклоняем колени перед Богородицей, оплакивающей Христа, прося ее заступиться за нас, нерадивых, но преданных ей до последнего вздоха молитвенников. Семь веков тают и улетучиваются, словно их и не было, XIII столетие оживает перед нами – нет, не так: мы живем в нем, с его восторгом и беззаботностью, юношеским задором и множеством деяний, детской простотой и открытостью, обыденным, здоровым и всепроникающим благочестием.

И как же хорошо, что мы получаем этот опыт! Он не только делает очень нужное дело, устраняя врожденные и поразительно нелепые предрассудки насчет одной из величайших эпох в истории, – он ободряет и веселит нас. Под его влиянием мы начинаем судить современность и современников по-новому, и довольно нелицеприятным образом – но зато обретаем новые идеалы и жизненные цели. Прожив один день в мире, где построили Шартрский собор, мы начинаем не так радостно, как прежде, смотреть на мир, где появились английская «Черная страна»[26] и американский «Железный город»[27], – но прозреваем новый XIII век далеко впереди и преисполняемся решимости способствовать его приближению.

Но значение книги «Мон-Сен-Мишель и Шартр» не исчерпывается этим: она являет нам средневековое искусство в его непреходящем блеске и объясняет, каким образом оно возникло. Ее уникальность и громадная важность будут понятны любому художнику, независимо от выбранной им области приложения своего таланта. То же самое и с архитекторами: оценив его красоту, силу и поучительность, они, безусловно, отдадут должное Американскому институту архитекторов, избравшему г-на Адамса своим почетным членом за выдающиеся заслуги перед искусством, и выразят ему благодарность за то, что он сделал этот труд доступным для них и принес ему известность во всем мире.