Первое, что бросилось в глаза — размер. Точнее, объём. Тело было… массивным. Не мощным, не мускулистым, а именно заплывшим, будто кто-то взял нормального человека и залил его жиром, как свечной воск заливает подсвечник. Широкие плечи тонули под слоем рыхлой плоти, грудь — тоже, а ниже… Ниже я смотреть пока не решился.

Лицо. Круглое, с двойным подбородком, который безвольно колыхнулся, когда я повернул голову. Щёки — пухлые, одутловатые. Нос — короткий, чуть вздёрнутый, совершенно не похожий на мой прежний. Мой был острым, хищным, настоящий нос змееуста. А этот… этот просто занимал место на лице.

Волосы. Жидкие, неопределённого русого оттенка, сальные настолько, что я не сразу понял, где заканчивается один локон и начинается другой. Я машинально потянулся к голове — пальцы погрузились во что-то влажное и липкое, и я брезгливо отдёрнул руку. Прежний хозяин явно не утруждал себя банными процедурами.

Глаза. Единственное, что показалось мне смутно знакомым. Цвет — тёмно-зелёный, почти болотный, с коричневыми крапинками вокруг зрачка. Не чисто слизеринский изумруд, но что-то отдалённо напоминающее. Взгляд — мутный, усталый, загнанный. Я присмотрелся внимательнее и увидел красные прожилки, мешки под нижними веками, опухшие края. Обладатель этого тела либо не спал несколько суток, либо регулярно травил себя чем-то неполезным. Возможно — и то, и другое.

Я медленно выдохнул.

— Потрясающе, — произнёс я вслух, и голос прозвучал хрипло, низко, с каким-то булькающим оттенком. Ещё и простужен, видимо. Или задыхается от собственного веса.

Я сделал шаг назад, чтобы охватить картину целиком. Рост — чуть выше среднего, но осанка настолько ужасная, что я казался ниже. Плечи ссутулены, спина скруглена колесом, живот выпирает так, будто я на седьмом месяце беременности. Одежда — растянутая серая футболка с непонятным рисунком и спортивные штаны неопределённого цвета. Ни мантии. Ни перстня. Ни магии.

Я, Салазар Слизерин, Основатель, змееуст, владыка древней крови — выглядел как человек, который последние десять лет провёл на диване перед светящимся ящиком и питался одним фастфудом. Что бы это слово ни означало.

— Будь проклята магия времени, — процедил я сквозь зубы, и отражение послушно скривило пухлые губы.

Зеркало не ответило. Оно просто показывало правду. Грубую, неумолимую, абсолютно лишённую волшебства правду.

Я наконец опустил взгляд ниже и осмотрел руки — толстые пальцы, обкусанные ногти, никаких следов мозолей от палочки или меча. Ладони были мягкими и влажными. Такие руки никогда не держали ничего тяжелее ложки.

И всё же… Что-то изменилось. Я присмотрелся и заметил: жировая прослойка стала тоньше. Не сильно — едва заметно, буквально на миллиметр-другой, но я почувствовал это. Тело сожгло часть запасов, пока я восстанавливал сердце. Прана сделала своё дело. Выходит, если я продолжу использовать внутреннюю энергию, процесс ускорится? Это было слабым утешением, но — утешением. Первым за последние сутки.

Я ещё раз оглядел себя с головы до ног, запоминая каждую деталь. Не для того, чтобы любоваться. Для того, чтобы понять, с чем работать. Потому что если я собираюсь выжить в этом мире и найти путь домой, это тело станет моим инструментом. А инструмент должен быть в порядке. Даже если он настолько далёк от идеала, насколько это вообще возможно.

— Значит так, — сказал я своему отражению, и в зелёных глазах на мгновение мелькнуло что-то хищное, знакомое. — Назовём это точкой отсчёта. Ниже некуда. Дальше — только вверх.

Отражение не ответило. Но где-то глубоко внутри, на самой границе сознания, мне почудился слабый отголосок чужой эмоции. То ли страх. То ли любопытство. То ли робкая надежда.

Значит, второй разум всё-таки там. Притих. Наблюдает. Ждёт.

Я решил, что разберусь с этим позже. Сначала — осмотреть место, в котором оказался, и понять, что это за мир. И есть ли в нём хоть что-то, кроме пустоты и отсутствия магии.

Я ещё раз провёл взглядом по отражению, на этот раз более пристально, более аналитично. И да — я не ошибся. Потеря веса действительно была заметна.

Не радикально, нет. Никто со стороны не сказал бы: «Ого, да ты похудел!» Но я-то чувствовал это телом. Кожа на щеках натянулась чуть иначе, под подбородком обозначилась тень — ещё не линия челюсти, но уже намёк на неё. Футболка на животе не так сильно натягивалась. А когда я сжал пальцы в кулак, костяшки проступили чуть отчётливее.

Я мысленно усмехнулся. Прана, внутренняя энергия, сработала как голодный огонь, пожирающий топливо. Этим топливом стал жир. Выходит, проклятое ожирение сыграло мне на руку — дало резерв, которого хватило, чтобы запустить восстановление сердца и не дать телу умереть в первые же минуты после переноса.

Ирония судьбы. В этом мире мне придётся тратить прану снова, жировые запасы — мой ресурс. Временно, конечно. Сжигать их бесконтрольно нельзя, иначе вместе с жиром уйдёт мышечная ткань и начнут отказывать органы. Но на первое время — вполне рабочий источник.

Ладно. С телом разобрались. Теперь главное — знания.

Я закрыл глаза и снова прислушался к ощущениям внутри. Где-то там, на границе восприятия, теплилось чужое присутствие. Хозяин тела. Тот, чьё сознание не исчезло после моего вторжения, а лишь отошло в тень.

Я сосредоточился и попытался добраться до его памяти.

Собственный опыт подсказывал: сознание — как библиотека. У каждого она устроена по-своему: у кого-то — стройные ряды полок с каталогами, у кого-то — творческий беспорядок, но всё же поддающийся навигации. Я много раз копался в чужих головах легилименцией. Достаточно, чтобы ожидать обнаружить хоть что-то знакомое. Память о мире, куда я попал. Понимание, что это за комната, что за город за окном, какое летоисчисление идёт на дворе.

Я потянулся глубже — и наткнулся на стену. Точнее, не на стену. На свалку.

Это был не разум. Это был хаос вперемешку с эмоциями. Обрывки образов, бессвязных слов, страхов и обид кружились перед моим внутренним взором, как мусор в водовороте. Где-то мелькало лицо женщины — то ли матери, то ли учительницы, — искажённое то ли гневом, то ли насмешкой. Где-то — голоса сверстников, обрывок фразы: «…опять ты всё испортил…», «…жирный, даже бегать не может…». Где-то — тупая, ноющая боль, звук захлопывающейся двери, одиночество.

Я попытался ухватить хотя бы одно чёткое воспоминание — дату, название города, имя, — но оно ускользало, уступая место новой волне эмоционального мусора. Стыд. Вина. Тоска. Снова стыд. Надежда на что-то — и тут же разочарование. Бесконечный, удушливый водоворот пережитого и так и не осмысленного опыта.

— Проклятье, — прошептал я, потирая переносицу.

Это была не память. Это был кошмар для оклемента. Оклеменция, которой я мастерски умею упорядочивать собственное сознание и защищать его от вторжения, здесь не поможет. Потому что здесь нечего упорядочивать. Тут требовался не змееуст с арсеналом ментальной магии. Тут требовался мозгоправ.

Я стиснул зубы и предпринял ещё одну попытку — аккуратнее, мягче, пытаясь не спугнуть. Но результат был тот же. Обрывки информации, лишённые контекста. Вспышка — экран светящегося ящика. Вспышка — вкус чего-то приторно-сладкого. Вспышка — чей-то смех за спиной. Ни одной зацепки.

Я вынырнул обратно, ощущая себя так, будто пытался прочитать книгу, упавшую в грязь. Часть страниц слиплась, часть размокла до нечитаемости, а часть оказалась написана на незнакомом языке. И всё это густо приправлено эмоциями такой силы, что меня самого начало подташнивать от этого эха.

Хозяин тела существовал. Я чувствовал его. Но его разум напоминал не библиотеку, а свалку после урагана.

— Чудесно, — процедил я сквозь зубы. — Просто чудесно.

Я открыл глаза, уставился в потолок и позволил себе короткую вспышку бессильной ярости. Магии нет. Ядра нет. Память носителя бесполезна. Мир чужой, враждебный, неизвестный. Тело больное и рыхлое. И единственное, что я пока могу — медленно сжигать собственный жир, чтобы не дать сердцу остановиться.

Я думал, что достиг дна. Что ниже падать некуда.

И вдруг услышал стук снизу.

Неструктурированый поток эмоций, понятий и образов, так или иначе просачивался в мой разум, остановить это было невозможно.

Это объясняет искаженность моего восприятия и делает ситуацию только хуже.

Из-под толщи хаоса, тьмы и отчаяния проходил эмоциональный импульс — без слов, без формы, чистый сигнал «я здесь».

Я замер.

Ну конечно. Дно — это не когда ты упал на самое дно. Дно — это когда ты понимаешь, что под тобой, оказывается, есть ещё подвал. А в подвале — второй жилец.

Разум не спал. Он слушал. И он, кажется, был напуган до чёртиков.

Я его понимал. Я сам был напуган до чёртиков. Просто за годы практики научился не показывать этого даже самому себе.

Произошедшее заставило меня задуматься. Причём очень сильно — о вариантах, о которых я даже не хотел думать.

Самый худший вариант — это не то, что я не смогу вернуться. С этим я бы, скрепя сердце, смирился. Я всегда был исследователем, а исследователь работает с теми условиями, которые есть. Но то, что всплыло в голове сейчас, оказалось куда страшнее.

Слияние разумов.

Я всю жизнь изучал природу вещей. Пространство, время, материю. Но главным объектом моего исследования всегда был разум. Мой собственный — в первую очередь. Я потратил десятилетия, выстраивая внутреннюю архитектуру: упорядоченные чертоги памяти, каталогизированные знания, дисциплинированные эмоции. Каждая крупица опыта — на своём месте. Каждая гипотеза — с пометкой о степени достоверности. Я был не просто магом с ядром. Я был учёным. Мудрецом. Тем, кто десятилетиями оттачивал способность мыслить ясно и глубоко.

И теперь представьте: в этот отлаженный механизм, в эту библиотеку, которую я строил всю жизнь, начинает просачиваться чужое. Хаос. Эмоциональные обрывки. Неосмысленный опыт непрожитой жизни. Как если бы в дистиллированную воду капнули грязи — и она перестала быть чистой.

Если информация и данные от него проникают в мой разум… если этот поток не остановить… то где гарантия, что я не сольюсь с ним? Что через неделю, через две, через месяц — мы не станем одним целым?

Не с ума сойти. Стать кем-то другим.

Чёрт с ним, с телом. Тело — лишь инструмент, а любой инструмент можно починить или заменить. Но потерять самого себя — свой ум, свою память, свою выстроенную до последнего кирпичика внутреннюю крепость — вот чего мне действительно не хочется. Исследователь, потерявший способность исследовать. Мудрец, утративший мудрость. Неважно, что разница между нами сотни лет. Разум и знания, растворённые в просторах чужого опыта, потерять границы собственной личности, забыть, где заканчиваюсь я — человек, посвятивший жизнь изучению души и природы, — и начинается он, захлебнувшийся в собственных неосмысленных эмоциях… такого я не пожелал бы никому.

Я сжал виски пальцами. Мысли текли дальше — спокойно, аналитически, как и подобает учёному даже перед лицом катастрофы.

Второй вопрос: возвращение.

Ритуал — это формула. Я выстраивал её месяцами, учитывая переменные, которые знал. Кровь. Душа. Временная координата. Но я не планировал подселение. В изначальной структуре заклинания не было никакого «второго пассажира». Я хотел наблюдать, а не внедряться. Соответственно, когда начнётся откат — что именно формула потащит обратно? Меня одного? Мою душу, выдернув её из этого тела, как выдёргивают корень из чужой почвы? Или же она потащит всё, что окажется в зоне захвата — включая эту тушу, эти кости и, возможно, это второе сознание?

Я замер. Учёный во мне включил режим анализа.

— Стоп, — произнёс я вслух. — Рассмотрим вариант.

Вариант того, что его выдернет вместе со мной. В мой мир. В моё тело. Два разума в одном сосуде, но уже на моей территории, где магия работает, где есть инструменты для исследования и разделения.

Я почувствовал, как уголок рта дёрнулся вверх. Не злорадство. Не жестокая усмешка. Исследовательский азарт. Чистый, холодный, беспримесный интерес.

Этот вариант вызвал у меня радость. Не потому, что я внезапно проникся симпатией к незнакомцу. А потому что это был бы уникальнейший эксперимент. Сознание из немагического мира, перенесённое в магическую среду. Двойное заселение одного тела. Феномен, который никто никогда не изучал. Феномен, который я — и только я — мог бы исследовать изнутри.

— Ты хочешь улететь, — сказал я.

Не в пустоту. Я обращался к тому, кто сидел глубоко внутри. К тому, кто только что робко стучал со дна моей души. Теперь я не просто слышал его. Теперь я рассматривал его как объект изучения — и одновременно как потенциального союзника.

Тишина. Потом — слабый, дрожащий отклик. Не словами. Эмоцией. И этой эмоцией была… надежда. Такая же, как у меня. Надежда на побег. На то, что где-то там, за гранью этого серого мира, есть другое небо, другая земля, другая жизнь. А может — и шанс на то, чтобы стать кем-то большим, чем он был здесь.

Я медленно опустился на край кровати, сложил пальцы домиком — привычный жест, сопровождавший долгие часы размышлений в моей лаборатории.

— Значит так, — сказал я тихо, и в голосе прорезались менторские нотки. — Похоже, нам есть о чём поговорить. Мне нужна информация об этом мире. Тебе, насколько я понимаю, нужен выход. У меня тридцать дней. У тебя — тридцать дней. Предлагаю сотрудничество.