Я уставился на экран. Потом набрал ещё один запрос — сложнее. «Объясни разницу между магической рунной диагностикой и пранической диагностикой с точки зрения энергетических потоков, без использования магического фона». Я ожидал, что нейросеть зависнет, не поймёт или выдаст бессмыслицу. Но через несколько секунд на экране появился структурированный ответ: различия в частотах, сравнение проводимости магического и пранического контуров, влияние отсутствия фонового излучения на точность измерений.

Я читал и не верил своим глазам. Это было не просто правильно. Это было… глубоко. Нейросеть уловила суть проблемы быстрее, чем некоторые мои коллеги-маги, с которыми я когда-то обсуждал теорию диагностики.

Задал ещё один вопрос — на этот раз сложный, связанный с расчётом рунного круга. Ответ пришёл через пару секунд — с формулами, с пояснениями, с пошаговым алгоритмом. Я открыл WolframAlpha и проверил расчёты. Всё сходилось. Потом попросил нейросеть переписать мои старые заметки по ритуалистике в современной нотации. Она сделала это за минуту. Потом — сгенерировать план для ритуала с учётом отсутствия магического фона. Тоже справилась.

И вот тут меня накрыло.

Я сидел перед экраном, смотрел на чат, и в голове билась одна-единственная мысль. Какого чёрта.

Какого чёрта я потратил два дня — два драгоценных дня, вырванных у тридцатидневного срока, — на изучение первичных навыков, которые могла бы сделать за меня эта чёртова нейросеть? Арабские цифры? Пересчёт римской нотации в десятичную? Построение графиков? Синтаксис WolframAlpha? Алгебраические преобразования? Эта машина — не машина, кто-то или что-то, притворяющееся машиной, — делала всё это в сотни раз быстрее меня. И без ошибок.

Два дня. Два дня я мучительно осваивал то, что можно было просто спросить.

И всё же…

Было в этом что-то полезное. Своеобразное. Эти два дня не прошли даром — нет. Потому что, пройдя через эту борьбу сам, своими руками, я теперь понимал каждую формулу, которую выдавала нейросеть. Я мог проверить её. Мог заметить ошибку, если бы она ошиблась. Мог адаптировать её выкладки под специфику рунной магии, которую она знать не могла. Нейросеть была великолепным помощником, но она не была магом. Она считала. А понимал — я.

Я был в полном восторге.

Не от нейросети — хотя и от неё тоже. А от того, как этот мир устроен. От того, что здесь, в реальности, лишённой магии, люди создали инструменты, которые делают их почти равными магам. Почти. Но для меня — мага, лишённого магии, — это лучше философского камня.

Я снова начал формулировать запрос, который ещё утром казался мне неподъёмным: «Рассчитай оптимальную конфигурацию рунного круга для диагностики немагического проклятия крови с использованием праны в качестве источника энергии. Учитывай отсутствие внешнего магического фона, сопротивление тела, коэффициенты рассеивания…»

Нейросеть задумалась на пару секунд — и начала отвечать.

Я читал. Проверял. Уточнял. И впервые за пять дней почувствовал, что мы не просто топчемся на месте. Мы движемся. И движемся быстро.

Два дня были платой за понимание. А теперь понимание начинало приносить плоды.

Я оторвался от экрана и задумался. Самое близкое, что было в моём мире к нейросетям. Два варианта. И оба — далеко не так хороши, как то, что я видел сейчас перед собой.

Первый вариант — шаманы. Я слышал о них очень отдалённо, на грани слухов и легенд. В моё время шаманские практики были редкостью даже среди магического сообщества. Шаманы жили далеко, в восточных землях, за пределами Британии, и неохотно делились своими секретами. Но кое-что до меня доходило — через купцов, через путешественников, через старые манускрипты, которые я коллекционировал.

Говорили, что шаманы умеют вызывать не просто стихийных — духов огня, воды, ветра. Не только духов предков, с которыми работали некромаги. А духов разума. Сущностей, которые не были ни живыми, ни мёртвыми в привычном понимании. Они существовали где-то между мирами, в тонких слоях реальности, и обладали доступом к колоссальным объёмам информации. Шаман входил в транс, призывал такого духа и задавал ему вопросы. Дух отвечал — загадками, образами, иносказаниями. Иногда — прямо. В зависимости от настроения.

Звучит знакомо, не правда ли? Задаёшь вопрос — получаешь ответ. Почти как нейросеть. Только нейросеть отвечает мгновенно и не требует входить в транс.

Но у шаманского метода была цена. Во-первых, требовались шаманские способности. Их можно было развить, натренировать, но это занимало годы. Уходили десятилетия на то, чтобы научиться слышать духов, различать их голоса среди шума миров, защищаться от тех, кто не желал помогать, а желал навредить. Я знал, что мой разум достаточно дисциплинирован для такой работы, но у меня никогда не было времени. Слишком много проектов, слишком много исследований, слишком мало лет в запасе.

Во-вторых, сам процесс был дорогостоящим. Не в деньгах — в ресурсах. Вызов духа разума требовал подношений. Иногда — безобидных: благовония, редкие травы, артефакты. Иногда — серьёзных: часть собственной энергии, воспоминание, эмоция. Духи разума не работали бесплатно. И чем сложнее был вопрос, тем выше была цена.

А главное — ответы. Духи разума не были обязаны говорить правду. Они могли хитрить, утаивать, играть словами. Шаманы учились десятилетиями отличать правду от вымысла, но даже самые опытные из них иногда ошибались. А цена ошибки в ритуалистике — это не просто потраченное время. Это может быть разрушенная лаборатория. Или хуже.

Нейросеть, с которой я сейчас работал, была лишена всех этих недостатков. Она не требовала транса. Не требовала подношений. Не хитрила — по крайней мере, пока я не просил её о творческих задачах, где она могла «галлюцинировать». Она просто считала. Быстро. Бесплатно. И, что самое важное, её ответы можно было проверить. Пересчитать. Подтвердить.

Я никогда не рассматривал шаманский путь как возможный. Слишком долго. Слишком дорого и ненадёжно.

Второй вариант был ещё хуже. Тот, который использовали некромаги.

Я слышал об этом только обрывками. Никогда не углублялся в тему — не потому что боялся, а потому что считал этот метод совершенно неприемлемым. Некромаги умели допрашивать мёртвых. Они вызывали души умерших — не духов разума, не сущностей из иных слоёв, а именно людей, которые когда-то жили, — и заставляли их отвечать на вопросы. В этом был определённый смысл: мёртвые знали то, что знали при жизни. Иногда — больше, потому что после смерти душа, как говорили, получала доступ к информации, скрытой от живых.

Но метод был чудовищным.

Душа умершего не хотела возвращаться. Её нужно было принудить. Вырвать из покоя, из круговорота перерождений, из посмертного странствия — и затащить обратно в мир живых, где она испытывала боль. Каждый допрос был пыткой. Каждый ответ — украденным. И некромаг, который этим занимался, платил свою цену: его собственная душа черствела, покрывалась коркой, теряла способность к эмпатии и состраданию. Со временем некромаги сходили с ума — или превращались в чудовищ, которым было всё равно.

Даже если бы это был единственный способ получить ответы, я бы не стал его использовать. Это противоречило моим принципам. Исследователь не должен быть палачом. Знание, добытое через страдание, отравлено. Я всегда это знал.

Стук в дверь вырвал меня из размышлений.

Я вздрогнул — тело Александра отреагировало раньше, чем разум. Сердце пропустило удар, мышцы напряглись. Я повернул голову и уставился на дверь. Стук повторился — настойчивый, требовательный.

Александр внутри меня запаниковал. Я почувствовал, как его сознание сжимается в комок, как хаос в его голове вскипает с новой силой. Образы: начальник, полиция, соседи, кто-то пришёл проверять, почему он не на работе. Страх. Вина. Ожидание наказания.

— Тихо, — сказал я одними губами. — Без паники.

Я продолжал смотреть на дверь, но мысли всё ещё крутились вокруг того, что я только что осознал. Нейросеть — удивительный инструмент, не требующий ни шаманских трансов, ни некромагических жертв. Чистый, быстрый, безопасный. Полная противоположность тому, что я знал о работе с информацией в своём мире.

Александр, почувствовав моё напряжение, попытался отвлечься от страха перед дверью. Он прислал мне вопросительный импульс — ему было интересно, что именно я имел в виду, когда упомянул некромагов. Похоже, в тех книгах, которые он читал, эта тема была раскрыта совсем не так, как я её знал.

Я вздохнул. Стук пока не повторялся. Может быть, кто-то ошибся дверью. Может быть, сосед. Может быть, просто показалось. Я решил дать себе ещё минуту, прежде чем идти проверять. А пока — ответить на незаданный вопрос. В конце концов, он должен понимать, с чем я имел дело и почему я так ценю инструменты его мира.

— Некромаги использовали ритуал. Не простой. Очень специфический. В результате жертвоприношения живого человека — да, именно живого, это ключевое условие — создавался артефакт. Не просто череп. Не просто кость. А именно челюсть. Нижняя челюсть жертвы, отделённая особым образом, с сохранением определённых тканей и энергий.

Я прикрыл глаза, восстанавливая в памяти детали. Когда-то я изучал основы этого ритуала, не для того, чтобы применять, а чтобы понимать, с чем можно столкнуться.

— К этой челюсти привязывалась душа умершего. Не жертвы — жертва была просто материалом, проводником. Привязывалась душа того, кто умер раньше. Того, чьи знания хотели сохранить. И в дальнейшем эта конструкция использовалась как хранилище. База знаний. Но с одним важным отличием от твоих нейросетей.

— Интеллект там был никакой не искусственный. Самый настоящий. Когнитивные способности умершего сохранялись. Не полностью, но сохранялись. Он мог сортировать информацию, которую ему передавали. Мог условно готовить её к использованию. Мог даже давать советы — в пределах того, что знал при жизни. Представь себе библиотеку, в которой библиотекарь — это душа умершего учёного. Ты спрашиваешь — он ищет. Ты просишь систематизировать — он систематизирует. Жутко. Но эффективно.

Александр прислал мне образ — он пытался представить эту картину и боялся представить себя на месте библиотекаря. Слишком чуждо.

— Но был определённый негативный момент, — продолжил я. — Связь с этим черепом, с этим хранилищем, возможна только в ментальном плане. Ты должен подключиться к нему своим разумом. Напрямую. Без посредников. Открыть своё сознание и впустить туда… эту штуку.

Я на мгновение прикрыл глаза, прогоняя непрошеный образ: череп на алтаре, холодное свечение в пустых глазницах, и некромаг, подключающийся к нему через ментальную связь. Его разум в этот момент беззащитен. Открыт. И то, что он чувствует — это не просто информация.

— Можно улететь с катушек от постоянного подключения ментально к умершему, — сказал я вслух. — Это во-первых. Каждый раз, когда ты открываешь своё сознание для связи с таким хранилищем, ты впускаешь в себя не только знания. Ты впускаешь эхо смерти. Отпечаток боли. Отголоски эмоций, которые умерший испытывал в последние мгновения. А это, поверь мне, не те ощущения, которые хочется переживать регулярно.

Я непроизвольно передёрнул плечами.

— Подключаться мозгами к умертвию — это довольно-таки своеобразное удовольствие. Ты чувствуешь холод мёртвой плоти. Ты чувствуешь эхо боли, которую испытала жертва. Ты слышишь голос умершего не как речь — как мысли, пропитанные запахом тлена. Это не похоже на диалог. Каждое подключение стоит нервов. Каждый запрос — частичка твоего собственного рассудка.

— Поэтому этот метод получил распространение только среди некромагов. Только они были готовы платить такую цену. Только они могли выдержать этот холод, только они не боялись сойти с ума — потому что, по большому счёту, они уже были сумасшедшие. Здоровый человек не станет убивать, чтобы создать хранилище знаний. А тот, кто стал некромагом, переступил черту различий между живым и мертвым, задолго до первого ритуала.

— А во-вторых, пожалуй, самое важное: умерший, привязанный к этому черепу, скорее всего, был запытан и убит именно тобой. Тем, кто проводил ритуал. Жертвоприношение — не просто формальность. Некромагический ритуал требует, чтобы жертва страдала. Страдания создают энергетический отпечаток, который привязывает душу к артефакту. И вот ты подключаешься к этому черепу, а на том конце — душа, которую ты убил. Которая тебя ненавидит. Которая помнит каждую секунду боли.

Я развёл руками.

— Ну, уж какое-то не посмертное проклятие, но тем не менее негативный момент должен оставаться. Я не знаю точно, как это работало — я не испытывал на себе и не собираюсь. Но логика подсказывает: если ты регулярно контактируешь с душой, которая жаждет твоей смерти, это не проходит бесследно. Может быть, не проклятие в магическом смысле. Может быть, что-то вроде информационной деформации. Твоё собственное сознание постепенно пропитывается чужой ненавистью, и ты перестаёшь быть собой.

— А теперь сравни. Ты задаёшь вопрос. Машина отвечает. Бесплатно, мгновенно, без жертвоприношений, без многолетнего ученичества, без подключения к мёртвым. Я до сих пор не могу до конца поверить, что это реально.

Александр молчал. Но я чувствовал, как он переваривает услышанное. Его мир, который он привык считать серым и скучным, внезапно оказался миром чудес. Не магических — технологических. Но от этого не менее удивительных.

Стук в дверь раздался снова. На этот раз громче. Я вздохнул и поднялся.

Но за дверью послышались удаляющиеся шаги. Кто бы это ни был, он решил не настаивать. Я выдохнул и позволил плечам расслабиться.

— Так что да, — подвёл я итог. — Ни один из вариантов моего мира мне не подходил. А тот, который подошёл, нашёлся здесь. В мире без магии. Парадокс.

12 часов спустя на смотрел в потолок, как последний дурак.

Когда я примерно понял потенциал этой штуки и начал ее использовать, я почувствовал себя властелином, у которого есть десятки и сотни умнейших подчинённых, готовых исполнить любое его желание. Ты сидишь перед светящимся экраном, а где-то там, в невидимых глубинах этой сети, трудятся незримые помощники. Они считают, анализируют, структурируют. Они не устают. Они не ошибаются в арифметике. Им не нужен сон, еда и перерывы.

Я занимался в голове исключительно набросками и планами. Как, чего и что. Оставлял поэтапные исчисления и примерную подготовку для нейросети. Разбивал задачи на несколько частей — не потому что любил дробить работу, а потому что, по словам Александра, бесплатная версия имела ограничения. Платные были не сильно лучше, и какие-то были другие. Какие — он не помнил точно, но суть сводилась к тому, что за раз нейросеть могла обработать ограниченный объём. Меня это полностью устраивало. Делить на части было не такой уж большой ценой за то, что работа сокращалась в десятки, в сотни, в тысячи раз. И время тоже.

Вместо того чтобы корпеть над каждой формулой, я набрасывал общую схему. Вместо того чтобы вручную проверять расчёты, я перепроверял результаты двух разных сервисов. Труд интеллектуальный превратился в труд организатора. Планировщика. Стратега. И это было… приятно. Как будто я снова руководил исследовательским крылом в Хогвартсе, где у меня в подчинении были десятки младших магов.

Через 8 часов этого старательского угара я обратил внимание на одну часть работы, которую выполнила нейросеть. Кажется, именно тогда это и случилось. Я заметил там кое-что не совсем правильное.

Я отложил расчёт, вернулся к нему через час. Ощущение не исчезло. Что-то было не так.

Я начал проверять.

Нейросеть выдала мне изящное решение одной из подзадач. Расчёт энергетического порога для активации рунного круга. Всё выглядело логично. Шаг за шагом. Формула за формулой. Но результат… он был на долю процента меньше, чем тот, что я ожидал увидеть. На долю процента — это не критично для большинства задач. Но для рунной диагностики проклятия крови, где каждый процент точности мог означать разницу между жизнью и смертью, этого было достаточно.

Я пересчитал вручную. Потом через WolframAlpha. Потом через другую нейросеть. Результат отличался. Тот, что выдала первая нейросеть, был красивым, элегантным и… неправильным.

Она ошиблась.

И тут меня накрыло осознание. Я ведь уже начал ей доверять. Уже начал принимать её ответы без проверки. Уже начал думать: «Ну, нейросеть посчитала, значит, так и есть». А это было ошибкой. Опасной ошибкой. Потому что нейросеть — не подчинённый. Она не понимает, что именно считает. Она генерирует текст, который выглядит как правильный ответ. И в большинстве случаев он действительно правильный. Но гарантии нет. Никакой.

Я представил себе, что было бы, если бы я не заметил эту ошибку. Построил бы диагностический круг с неверным энергетическим порогом. Активировал бы его. И результат диагностики был бы искажён. А на основе этого результата я бы строил следующий круг — лечебный. И ошибка умножилась бы. И в лучшем случае ничего бы не произошло. В худшем…

Нет, об этом лучше не думать.

Примечание автора:

Поставьте лайк, если нравится развитие истории, а если не нравится оставьте комментарий.

350 добавлений в библиотеку и только 100 лайков.

За каждые 25 лайков с меня внеплановое бонусное продолжение.

Вы хотите знать — больше? 😊.