Я смотрел в лиловую муть, и от неё по спине пробегал неприятный холодок. Казалось, что демон может выйти внезапно, без предупреждения. Из щелей между плитами тянуло могильным холодом и приторными духами — запах оказался настолько мерзким, что к горлу подступала тошнота. В тонкой полосе фиолетового света, пробивавшегося откуда‑то сбоку, то и дело показывались жуткие детали: палец с лишним суставом, изогнутый край клешни или гладкое красивое лицо, но без глаз, точно слепленное из воска. Каждый раз, когда что‑то появлялось, я дёргался, сжимая лазпистолет чуть сильнее. Совсем нервы ни к чёрту стали…

Я больше не пытался следить за всем залом — это было бессмысленно. Слишком много всего творилось сразу, картина распадалась на фрагменты, которые невозможно было собрать воедино. У боковой створки гвардейцы добивали демонеток прикладами и штыками — их движения выглядели резкими и дёрганными в неверных лиловых отблесках, а лица искажены напряжением, яростью и страхом. У ларца Ари с Мариам резали демонеток и варп‑отродий, которые лезли на них со всех сторон, словно черви из гнилой древесины. Мариам успела пробиться к ней ещё до того, как мы с Тимоном укрылись за перевёрнутым столом, и теперь прикрывала Ари у святыни — её фигура в силовой броне казалась несокрушимой, хотя я видел, как дрожат её руки после очередного удара. Она от души орудовала длинным керамитовым десантным ножом, от которого во все стороны летели брызги ихора.

В проходе к Залу Саркофага я видел, как Сёстры Битвы сдерживали крупную тварь — их щиты были сомкнуты, болтеры стреляли с методичной точностью, а цепные мечи ревели, разрывая плоть демона на куски. А рядом со мной скрючился Тимон с лазпистолетом, и моя ближайшая задача была проще, но оттого не менее важной. Нужно было не дать мальчишке вскочить и погибнуть по глупости, оставив после себя лишь обугленный или разодранный труп, да горечь в сердцах тех, кто его знал.

От прежней торжественной красоты Зала Предстояния почти ничего не осталось. Ровные столы с покровами перевернули, их резные ножки торчали, как сломанные кости. Свечи валялись на полу и коптили в крови, распространяя едкий запах расплавленного воска и ржавого железа. Несколько искалеченных певчих сервиторов то замолкали, то снова срывались на куски литаний: у одного скрежетал сломанный горловой блок, издавая звуки, похожие на предсмертный хрип; у второго щёлкала металлическая челюсть, будто он пытался укусить кого-то невидимого, а третий повторял одну фразу, пока в его корпусе искрила проводка, когда горловой блок снова сбивался, и из динамика вырывался лишь прерывистый треск.

В желобах между плитами текла смесь крови, демонского ихора, дезраствора, технических жидкостей из разбитых сервиторов и человеческого жира — густая, липкая жижа, от которой скользили подошвы сапог.

Над нами по‑прежнему висели аквилы, обрядовые цепи, резные щиты клятвенных постов и лампады с маслом и прометием. Я видел их урывками, когда огонь из прохода давал свет — всполохи прометия выхватывали из тьмы эти символы веры, теперь покрытые копотью и пятнами крови. Каменные лица святых на барельефах почернели от копоти, казалось, их строгие взгляды осуждали нас за то, что мы допустили такое осквернение. На одной бронзовой табличке с молитвой зияла трещина от попадания из болтера — металл треснул, и слова рассыпались на части, как и наша надежда на быстрый конец творящегося кошмара. Рядом с табличкой на стене оставалась кровавая ладонь — отпечаток чьей‑то агонии. Самого человека я не видел. В просвет между ножками стола я только заметил, как под полотном окровавленного савана дёрнулась его нога, а потом кто‑то утащил тело глубже, будто пряча его от чужих глаз.

У столов гвардейцы били демонов штыками и прикладами, а демоны доставали людей клешнями из‑под покровов — схватка шла вслепую, на ощупь, где каждый шаг мог стать последним. Я лежал за перевёрнутым столом, прижимаясь грудью к холодному роккриту. Дышать приходилось ртом — вонь была такой плотной, что я уже не мог дышать носом. В воздухе смешались гарь прометия, запах крови, сгоревшей ткани и сладкая вонь демонов Слаанеш. Всё это было терпимо, но от последнего хотелось прополоскать рот дезраствором — она проникала в лёгкие, оседала на языке, вызывая приступ тошноты. Запах, которому не место в человеческом мире, — всё это смешивалось в один кошмарный букет, от которого голова шла кругом.

— Не направляй оружие на людей, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от напряжения.

Тимон лежал справа от меня, прижимая локоть к полу. Лазпистолет в его руках дрожал, но палец он держал рядом со спуском, а не на спуске, что уже было похоже на праздник. Минуту назад он мог бы от страха прожечь Марте затылок, а потом отвечать перед Мартой, мной и Богом‑Императором — и эта мысль заставила меня усмехнуться про себя, хотя ситуация была совсем не смешной.

— Я и не направляю, — прошептал он, его голос звучал едва слышно, но в нём слышалась решимость. — Палец не на спуске.

— Вот так и держи. Сейчас твоя главная служба Императору — никому из своих не поджарить задницу, — ответил я, стараясь вложить в слова как можно больше уверенности.

— Я понял…

— Ты за эту смену много чего понял, подмастерье, но стрелять тебе пока рано. Поэтому слушай короткие команды и не добавляй от себя творчества. И даже не пытайся геройствовать — я этого не оценю.

Он сглотнул, его кадык дёрнулся, и я заметил, как он отвёл взгляд.

— В проходе что‑то большое шевелится, — произнёс он, его взгляд метнулся в том направлении, будто он хотел убедиться, что не ошибся.

— В проходе большое, злое и не наше. Именно поэтому ты не стреляешь, пока я не скажу, — отозвался я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце билось быстрее обычного. — Если оно выйдет сюда, ты сначала услышишь мой приказ. Большому стреляешь ниже корпуса, по суставам на ногах. В голову не целься — там, скорее всего, броня и кость, так что наши лазпистолеты только настроение твари испортят.

— А если я промахнусь? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

— Тогда попадёшь в Сестру, Марту или меня. Выбирай, что потом будешь объяснять Богу‑Императору, — я постарался сказать это с лёгкой иронией, чтобы снять напряжение, хотя понимал, что шутка получилась мрачной.

Тимон крепче прижал локоть к полу. Лазпистолет дрожал меньше — он начал успокаиваться, брать себя в руки.

Марта лежала чуть дальше, за обломком стола. Она успела подтащить к себе раненого, прижала ладонью рану в боку, пропустила ремень в пряжку и второй рукой тянула свободный конец поверх окровавленной ткани. Капрал хватал ртом воздух и слабо дрыгал ногами — его тело сопротивлялось неизбежному, хотя силы уже покидали его. Марта прижала его бедро коленом, чтобы он не дёргался, её лицо было сосредоточенным, но в движениях чувствовалась усталость. Я тоже чувствовал себя подобным образом. Ещё немного, и я допущу ошибку или сам дам себя убить, потому что сил не останется.

— Кром, если твой малой сейчас вскочит, я его сама приложу рукоятью, — сказала она, не поднимая головы.

— Услышал? — спросил я Тимона, бросив на него короткий взгляд.

— Услышал.

— Повтори нормально.

— Вставать нельзя. Без команды не стрелять. Если Марта сказала лечь, я ложусь.

— И если Ферр Вольт говорит убрать мягкое тело с линии огня?

— Убираю всё тело сразу.

— Хорошо, — я усмехнулся, хотя в этой шутке было больше горечи, чем веселья.

— Спасибо, что возитесь ещё и со мной, — упавшим голосом прошептал Тимон, и это прозвучало абсолютно искренне.

— Это диагноз, подмастерье, а не похвала, — сказала Марта. — Похвалю я тебя после этой смены с кружкой масека. Если доживём…

Слева от нас Ливий полз прижимаясь к полу с другой стороны длинного стола. Когда он добрался до места, откуда мог видеть проход и не получить болт в спину от своих — высунулся, быстро оценил ситуацию и выругался. Медикаторская сумка висела у него на плече, ремень перекрутился, но Ливий его не поправлял. Сейчас такие несущественные мелочи, как неаккуратный внешний вид волновали его меньше всего. Лицо Ливия было в копоти, на щеке алела свежая царапина, но взгляд оставался сосредоточенным.

— Матвей, если Сёстры отойдут ещё на пару шагов, крупная тварь выйдет прямо в Зал Предстояния, — сказал он, ещё раз на мгновение приподняв голову и бросив взгляд в сторону прохода.

— Вижу, старший медикатор, — неохотно ответил я.

— Ты же за столом сидишь, как ты угадываешь? — усмехнулся Ливий.

— По вспышкам, силуэтам и звуку, — отозвался я. — Кто раньше угадал, тот дольше проживёт. В этом вся наука выживания в любых переделках.

Ливий посмотрел в проход, потом на меня. Во взгляде его читалась горькая усмешка.

— Хорошенькое утешение, — произнёс он.

— Дешёвое, грубое, но другого нет. Здесь и сейчас, либо мы их, либо они нас. Третьего не дано.

У боковой створки гвардейцы покойного Вейна уже не держали строй в нормальном смысле. Строй бывает, когда люди стоят, видят друг друга и понимают, где у них перед, фланг и тыл. На их импровизированных позициях теперь всё смешалось. Вперемешку лежали раненые и мёртвые, перевёрнутые лавки, а ещё живые гвардейцы били демонеток почти в упор. Весь вроде бы правильный бой скатился в отчаянную рукопашную свалку, где каждый дрался за свою жизнь и за ближайшего соседа одновременно.

Гвардейцы били из лазганов, штыками, прикладами, сапогами и кулаками. В ход шло всё, включая подручные предметы. Один сидел на полу с рассечённой щекой и стрелял длинными очередями от бедра, пока другой тащил его за ворот назад, хрипло ругаясь сквозь зубы. Обожжённый сержант орал так, что голос у него срывался на хрип, и люди ещё слушали его и держались вместе, словно его голос был тем немногим, что сковывало всех их в единую цепь.

— Правый фланг, вашу мать! Правый фланг, гранату! — надрывался сержант. — Андр, если ты снова перепутаешь право и лево, я тебе на лбу напишу!!! Крупно напишу, чтобы ты наконец разобрался, идиота кусок! И чтобы потомки твои знали, какой ты был бестолковый!

— Я вижу! — хрипнул кто‑то из‑за стола.

— Раньше видеть надо, остолоп, раньше! — рявкнул сержант. — Пока у тебя ещё все конечности на месте!

Визг демонетки перекрыл его команду. Она прыгнула на край стола — и красиво так, гадина, прыгнула, почти без усилия, на длинных ногах с обратным изгибом, с распущенными белыми волосами, облепленными чужой кровью. Лицо — как у святой с витража. Гладкое, чистое, с противоестественно правильными чертами, каких в жизни не бывает. Ни морщины, страха или злости, только раскрытый в улыбке рот и чёрные глаза без зрачков, от которых по спине пробегал неприятный холодок.

Гвардеец выпустил ей очередь в грудь. Лазерные лучи срезали кожу и мясо полосами, будто кто‑то провёл по ней бритвой. Под красивой грудью раскрылись чёрные рёбра, блестящие, как мокрый металл. Они сверкнули в свете прометия, и демонетку отбросило назад. Она ударилась о плиту, завертелась и зацепилась клешнёй за сапог раненого гвардейца. Тот заорал так, что даже в общем шуме стало слышно — крик был полон боли и ярости. Сосед ударил тварь штыком в шею — раз, второй, третий. На четвёртом ударе штык вошёл между позвонками, и застрял. Демонетка махнула ещё раз клешнёй, почти перерубив гвардейцу руку и наконец отпустила сапог. Тварь ещё несколько секунд водила тонкими пальцами по крови на полу, точно ей нравилось само прикосновение, она демонстративно наслаждалась агонией, пока не издохла окончательно.

— Добивай до конца! — проорал сержант. — Они красивые только пока шевелятся! Потом такая же падаль, только воняет хуже! И не тратить заряды на эту мерзость — берегите для тех, кто ещё шевелится и прыгает!

Демонетки лезли к Сёстрам Битвы со всех сторон, но они не пёрли толпой, как орки — эти твари были хитрее. Они искали уязвимые места и прятались. Вон там мелькнула тонкая рука под столом, а за драпировкой показалась клешня, нога между ножками стула, лицо, которое появлялось там, где секунду назад была только лиловая хмарь, которую надуло сквозняком из Имматериума.

Ари принимала основную угрозу на штурмовой щит и отстреливалась из болтерного пистолета, а Мариам страховала её тыл. Стоило бы одной из них отвлечься или отойти, и очередная бледная тварь с клешнями сразу проскочила бы к святыне — это было ясно, как день. Возле Аврелии всё происходило особенно мерзко. Из красивых белоснежных погребальных саванов постоянно вылезало что‑то гладкое, женоподобное и зубастое. Складывалось впечатление, будто демоны лезли из каждой складки торжественной ткани, словно сама материя была заражена варпом.

И было их столько, что Ари стреляла почти в упор. Болт вошёл демонетке между глаз, и вся верхняя часть головы раскрылась назад, как лопнувшая гнилая репка. Чёрная слизь ударила по щиту, зашипела на керамите и поползла вниз тёмными нитями, оставляя на металле следы, похожие на ожоги.

Мариам в тот же момент подрубила другую тварь по колену. Керамитовый клинок рассёк сустав с влажным хрустом, демонетка сложилась, но успела рассмеяться. Смех был тонкий, почти детский, и от этого хотелось выбить ей зубы чем‑нибудь тяжёлым — настолько он не сочетался с товрящимся вокруг кошмаром. Мариам добила её в горло. Смех оборвался вместе с нижней челюстью, и тело обмякло, растёкшись по полу тёмной лужей.

Аврелия стояла за щитом Ари слишком спокойно для человека, вокруг которого резали демонов. Белая кожа и ровная осанка — она выглядела так, будто позировала для фамильного портрета. Зал Предстояния превратился в кипящий котёл, а леди де ля Восс смотрела на это с таким видом, что создавалось впечатление, что именно такой церемонии она и ждала — с лёгким любопытством наблюдая за представлением. Меня это раздражало до зубного скрежета, но времени смотреть на неё не было, ведь каждая секунда могла стоить жизни.

В проходе к Залу Саркофага вновь ударил огнемёт. Прометий в наш зал не вышел, но жар достал и нас — он обжёг мне лицо, руки и мокрую ткань рукава, казалось, что кто‑то к нему приложил раскалённую пластину металла. Проход озарился красным светом, оттуда повалил жирный чёрный дым, а внутри всё стало похоже на сплошной огненный вихрь.

Я увидел край платформы, на которой был установлен саркофаг, две белые фигуры Сестёр, одну Сестру на колене и длинный силуэт за ними. Демон возвышался над Сёстрами, а его руки и ноги сгибались в лишних местах — там, где у человека должна быть рука, мелькнула клешня, там, где у зверя должна быть морда, на миг показалось почти человеческое лицо с гладкими неподвижными губами и пастью ниже подбородка. Он уже был ранен: один глаз твари превратился в чёрную мокрую яму, левый бок горел пятнами прометия, а на груди зияли рваные болтерные отверстия. Плоть вокруг ран серела, пузырилась, и из разрывов снова лезли бледно‑лиловые волокна. Да этот демон пытался регенерировать прямо на ходу. Одну ногу чудовище ставило хуже другой — сустав держался, но хромота уже была видна даже через дым, и это давало надежду, что тварь ослабеет быстрее, чем падут Сёстры Битвы.

А потом кто‑то закричал. Крик был женский, пронзительный — так кричит человек, когда горит броня, одежда и кожа под бронёй, а приказ всё равно не позволяет отступить. Тимон дёрнулся, его лицо исказилось от тревоги.

— Не смотри туда, — резко осадила его Марта.

— Но там Сестра! Ей помощь нужна… — начал было Тимон.

— Там Сестра делает свою работу, а ты делай свою, — отрезала Марта. — Остальное подождёт.

— Но если ей нужна моя помощь? — в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Я санитар! Это моя работа и есть!