Осознание того, что ты полный, клинический кретин, обычно приходит на следующее утро. Ко мне оно пришло ровно через пять минут после того, как мы вышли из шумного зала Гильдии на продуваемую холодным ветром улицу, оставив всё наше заработанное на волках серебро у интенданта в качестве залога.

Мы стояли посреди грязной улицы Рунхолда. Ветер мел под ноги гнилую солому и какой-то мусор.

— Тридцать восемь золотых, — загробным, лишенным всяких эмоций голосом произнес Бронд, глядя в серую пустоту неба. — Мы могли снять приличные комнаты. Мы могли купить целый бочонок выдержанного гномьего стаута. Мы могли купить тебе нормальные штаны и сапоги, Макс, чтобы ты не выглядел как сбежавший из темницы нищий. А вместо этого мы идем в темную пещеру к твари, которая жрет бронированных медведей на завтрак. И у нас снова нет ни единого медяка в карманах.

— Это инвестиция, Бронд, — я потер пальцами пульсирующие виски, пытаясь унять подступающую мигрень от истощения. — Высокорисковая, согласен, но с огромной маржинальностью.

— Я не знаю твоих заумных эльфийских ругательств, физик! — внезапно взорвался дварф, хватаясь мозолистой рукой за рукоять топора. Его борода гневно затряслась. — Инвестиции, маржинальность! Я знаю только то, что мантикора проткнет нас своим гребаным ядовитым хвостом, а имперские пижоны в золотых латах заберут наши деньги и будут смеяться над нашими трупами!

— Она нас не проткнет, если мы подготовимся и не будем лезть в лоб, — жестко оборвал его я, пресекая панику. — Лирис, Зург, слушайте сюда. Вы идете на нижний рынок. Меняйте пустые склянки из-под зелий, выдранные волчьи зубы, когти — всё, что мы не сдали интенданту, — на бинты, чистую воду и вяленое мясо. Бронд, найди кузню, где тебе позволят воспользоваться горном и наковальней на час. У тебя же остались здесь знакомые? Встречаемся у Северных ворот ровно в полдень.

— А ты куда пойдешь, начальник? — язвительно спросила Лирис, скрестив руки на груди. — Искать еще одно пари, чтобы проиграть наши жизни дважды?

— Я иду в библиотеку. Мне нужно изучить аэродинамику кошачьих, скрещенных с летучими мышами. Если мы собираемся убить тварь, которая умеет летать, я хочу знать, как именно она держится в воздухе.

Храм Атениума, бога знаний, магии и истины, резко выделялся на фоне убогой, грязной архитектуры Рунхолда. Это было величественное, подавляющее своими размерами здание из гладкого белого мрамора, украшенное высокими колоннами. Над массивными дубовыми дверями висел символ — искусно вырезанная раскрытая книга со всевидящим глазом по центру.

Внутри царила оглушительная, благоговейная тишина. Пахло старой бумагой, пчелиным воском, книжной пылью и дорогими благовониями. В огромном зале с высоченными потолками, за длинными дубовыми столами сидели жрецы в безупречно чистых голубых мантиях, методично переписывая какие-то свитки.

Я подошел к главной стойке из красного дерева. За ней восседал сухонький старик с глубокими морщинами и вставленным в левую глазницу увеличительным моноклем. Он оторвался от фолианта и окинул мой драный, испачканный в крови и кислоте халат таким презрительным взглядом, словно я был куском навоза, прилипшим к его подошве.

— Храм Знаний открыт для всех ищущих Истину, — сухо, как шелест старого пергамента, произнес он, даже не пытаясь скрыть брезгливость. — Однако доступ в закрытый архив бестиария и секцию магических трактатов — платный. Два серебряных в час. Учитывая ваш… весьма сомнительный внешний вид и запах, оплата вперед.

— У меня нет денег, — прямо сказал я, глядя ему в глаза.

Старик медленно, с театральным вздохом поднял руку, чтобы указать мне на выход и заодно подозвать дежуривших у дверей храмовых стражников.

— Тогда Храм для вас закрыт, бродяга. Не мешайте работать.

— Подождите. Ваш бог, Атениум, ценит истину и новые, неопровержимые знания превыше звонкого золота, так ведь гласят ваши догматы? — я нагло облокотился о полированную стойку, преграждая ему обзор. — Я предлагаю честный бартер. Я открываю вам тайну мироздания. Неизменную, абсолютную формулу пространства, которой гарантированно нет ни в одной из ваших многотомных книг. А вы даете мне два часа в архиве.

Жрец снисходительно, жидко усмехнулся.

— Тайну мироздания? От уличного оборванца? Потрясающая наглость. Стража! Выведите сумасшедшего.

— В прямоугольном треугольнике квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов длин катетов! — быстро, громко и четко выпалил я, перекрывая звук шагов приближающейся стражи.

Старик замер с поднятой рукой. Стражники в легкой броне остановились в паре метров от меня, вопросительно глядя на жреца.

— Что вы несете, юноша? Какой еще гипотенузы?

Я не стал спрашивать разрешения. Я схватил со стойки кусок угольного карандаша, придвинул к себе край свободного пергамента и быстро, уверенными движениями набросал классический прямоугольный треугольник.

— Это фундаментальный закон геометрии пространства, — я начал штриховать квадраты на каждой из сторон треугольника. — Смотрите. Если вот эта сторона (катет) равна трем метрам, а эта — четырем, то вот эта длинная грань (гипотенуза) всегда, при любых обстоятельствах, будет равна пяти. 32+42=9+16=2532+42=9+16=25. Корень из двадцати пяти — пять. Это работает не только на бумаге. Это работает для любых масштабов. При строительстве мостов, при расчете высоты храмовых башен, при вычислении траектории полета баллистического снаряда. Это идеальная, неоспоримая математическая истина. То, на чем держится физика вашего мира. Теорема Пифагора.

Жрец нахмурился. Брезгливость на его лице сменилась искренним академическим любопытством. Он придвинул пергамент ближе к себе, чуть не уткнувшись в него носом. Достал из ящика деревянную линейку с делениями. Измерил мой чертеж. Затем схватил счеты с костяными костяшками.

Его монокль едва не выпал из глаза. Он судорожно проверил формулу для сторон 5 и 12. Потом еще раз, на других числах.

Математика — язык Вселенной. А в Элторе с точными науками была явная, катастрофическая напряженка. Судя по всему, они строили свои мосты и замки либо «на глазок», либо компенсируя инженерные ошибки грубой магией земли.

— Это… это же так просто, — прошептал старик, его узловатые руки задрожали, карандаш выпал из пальцев. — Как мы сами этого не увидели? Это геометрическая гармония в чистом виде! Это меняет все принципы базовых архитектурных расчетов! Кто такой этот великий магистр Пифагор? Из какой он Академии Арканума?

— Он жил очень давно и очень далеко отсюда, — я мягко забрал у него пергамент и отодвинул в сторону. — Так что насчет моего доступа в архив, уважаемый?

Жрец благоговейно, почти со страхом посмотрел на меня, словно мой грязный халат внезапно превратился в расшитую золотом мантию верховного архимага.

— Три часа, сударь. Беспрепятственный доступ ко всем фолиантам. И я… я лично распоряжусь, чтобы вам принесли горячий чай.

Следующие три часа я провел в пыльной тишине нижних ярусов хранилища, зарывшись с головой в древние, пахнущие сыростью фолианты.

Сначала я нашел подробный бестиарий Империи.

Мантикора. Класс опасности III. Массивное тело льва, перепончатые крылья нетопыря, хвост скорпиона.

Уязвимости: Кости крыльев полые для облегчения веса, как у птиц. Ядовитая железа в хвосте чутко реагирует на резкие перепады температур. Но самое главное, за что зацепился мой взгляд: мантикора слишком тяжелая для своих крыльев. Трехсоткилограммовая туша физически не может взлететь только за счет мышечной силы и махов. Чтобы оторваться от земли и держаться в воздухе, она инстинктивно использует Аэфир, постоянно создавая под своими перепонками зону уплотненного, повышенного давления.

Я хищно улыбнулся в полутьме архива. Аэродинамика. Если она держится в воздухе не за счет подъемной силы крыла, а за счет подушки магического давления, я знаю, как выбить у нее землю из-под ног. Вернее, воздух из-под крыльев. Если я создам вакуум, она рухнет как камень.

Затем я сдул пыль с тяжелого трактата по Арканистике — магии чистой энергии, которую я вчера интуитивно применил.

Читать это было жутко. Автор трактата, некий Архимаг Велламик, описывал Арканистов как безумцев, ступивших на путь самоуничтожения.

«Они глупцы, пытающиеся ухватить суть Творения голыми, смертными руками. Маг Огня приказывает Аэфиру стать пламенем, и магия сама достраивает нужную форму. Арканист же должен в уме выстроить всю структуру: силу, плотность, направление, сопротивление среды. Разум смертного не выдерживает столь многомерных вычислений в пылу боя. Их кровеносные сосуды лопаются от давления неочищенного Аэфира. Они либо взрываются изнутри, превращаясь в кровавое облако, либо пускают слюни в лечебницах, сойдя с ума от перегрузки мозга».

Я захлопнул тяжелую книгу.

Местные маги были глубокими гуманитариями. Они использовали ментальные «костыли» — заклинания, стихии, образы духов. Они пытались программировать на ассемблере, совершенно не зная математики, вслепую тыкая в кнопки и надеясь, что программа сработает. Мой же мозг был профессионально заточен под вычисления. Я понимал физику процесса, я мог выстроить вектор за миллисекунду.

Но трактат был прав в одном, самом важном аспекте: человеческое биологическое тело — отвратительный проводник для чистой, неадаптированной кинетики. Вчера я пропустил импульс через голую руку, и у меня чуть не лопнули вены от отдачи. Если я попробую ударить по мантикоре, мне просто оторвет руку по самое плечо.

Мне нужен был фокус. Концентратор. Надежный, бронированный ствол для моей кинетической пушки. И я знал, кто может мне его сделать.